Закатные

Ветер самозабвенно, почти захлебываясь, пел серенады под окнами, проверяя их на прочность. Природа пришла в неторопливое движение, застенчиво переминалась с ноги на ногу, размышляя, в какую крайность податься на этот раз. Морось, по-летнему теплая и приятно орошающая загоревшую бронзовую кожу, обрушилась на густой монохром зелени. Капли, прозрачные, неспешные и скупые, окропляли щеки, успокаивая единичные карминовые царапины на щеке. Ветер трогал их пальцами и оставлял прохладные поцелуи на неровной поверхности. Поцелуи. Лера вновь попробовала слово на вкус, обласкала языком и впитала в слизистые. Опять оно было приторно-сладким и до безобразия преувеличенным, таким, что хотелось немедленно сплюнуть. Все, что она читала, смотрела и слышала было другим, неправильным, переоцененным. Ведь она никогда не испытывала такого нужного и вдохновенного трепета от поцелуев, только жар и неуправляемое желание получить большее. А больше было некуда. Она вся преисполнилась этим «больше» и в нее уже не вмещалось, выходило за грани. Она сама была за гранью. Увидев ужасные кровоточащие полоски на щеке, мама испугалась больше Леры, незамедлительно взялась за обработку, испуганно порхала над ними, переполненная искренним желанием помочь и обеззаразить. Казалось, родители поверили нелепому оправданию — упала — и уже совершенно забыли о происшествии. Девушка тоже особо не придавала значения этому, практически забыла об их неприятном неотступном присутствии. Практически. Игорь не поскупился на извинения и на остальные смешные и глупые слова. Слова, которые он наивно считал правильными, нужными и которые, на самом-то деле, были совершенно лишними и бестолковыми. Как оказалось, бестолковым был и сам Игорь. Сначала ей нравилось ощущать явное физическое превосходство мужчины, его силу, его страсть. Видеть, насколько он широк, высок и статен. Идеально сложен. Но не морально. Морально она могла выдавить его словно надоевший прыщ и через несколько дней после его уничтожения забыть об этом. И когда она стала такой циничной эгоисткой? Бессердечной стервой? Глупой дурочкой? Весь его виноватый вид вызывал жалость, скукоживающую сердце, все его торопливые слова — сочувствие, горьким комом застрявшем в горле, а взгляд — желание обнять и плакать. Но она не обнимала и не плакала, не выказывала больше понимая и поддержки. Она предложила единственное, что могла предложить, — приятно провести время наедине друг с другом, и мужчина отказался от этого, словно от куска давно протухшего вонючего мяса. Что ж, дважды наступать на грабли Лера не привыкла и, тем более, не хотела. Приглушенные веселые голоса, рычащий звук заведенного мотора и шум ветра, играющего с кронами деревьев. Он собирался домой, в свою пустую серую квартиру, проводить свои пустые серые будни в бесконечном бесполезном самобичевании и желании помириться с мегерой-женой. Сочувствие? Пф. Отвращение. Поморщившись, девушка поднялась с лавочки, расположенной на заднем дворе, любовно спрятала «Бруклин» Колма Тойбина под безразмерную толстовку и ради приличия посеменила попрощаться с мужчиной, который подарил ей не только море физического удовольствия, но и целый монолитный фундамент для размышлений. Грусть от прочитанной книги ощущалась так же явственно, как и морось на коже. Отвращение к себе за то, что в очередной раз глупое желание взяло верх над разумом, желание получить быстрые обескураживающие эмоции над чувством собственного достоинства, растекалось по организму с током крови и клетки гибли в гипоксическом крике о потерянном здравомыслии. Игорь сидел в машине и сжимал руль в немом напряжении. Лера не хотела прерывать его очаровательное занятие, но, открыв дверцу, села на переднее сидение, наблюдая, как родители уводят братьев в дом, давая им крупицу времени для разговора. — Прости еще раз… Девушка сжала кулаки, пряча их в глубоких карманах толстовки, не позволяя себе взорваться яростью. — Господи, перестаньте уже. Скоро стошнит. — Ты, скорее всего, обижаешься на меня за то… — Нет. Она выплюнула это, словно отрицание вертелось на языке склизкими червями. — … что между нами было. Но это не может закончится чем-то хорошим, понимаешь? — Разве то, что это вообще закончилось, — не хорошо? Я даже благодарна за щеку — это немного отрезвило меня. Знаете, это должно было вас отвлечь, дать вам хотя бы глоток свежего воздуха. Но вместо того, чтобы его поймать, вы только отмахиваетесь, продолжая задыхаться. И знаете, что? Обида. Она чувствовала, как обида едкими сернистыми касаниями молниеносно и без разбора растворяет каждую чувствительную нервную клетку, горящую бесконечной болезненной импульсацией. Обида на себя за то, что позволяет себе быть беззаботной дурочкой, на него, на взрослого умного дядьку, которому хватило ума ею все-таки воспользоваться. — Можете продолжать тонуть в своей глупости дальше, беспомощно барахтаться, находить помощь и тут же ее отталкивать. Жизнь продолжается. Но, возможно, когда вы это, наконец, поймете, будет уже поздно. — Это ты так предлагаешь свои услуги? Злорадная гадская усмешка, ответом на которую было громкое сильное закрытие двери и пошатавшаяся от этого машина. Ответом на которую потом будет лишь горькое болезненное сожаление. Он уехал. Уехал пропускать внутрь все новые потоки неприязни к себе, закапываться в бесполезном ворохе проблем и жалости. Неотвратимо спастически сгорать в скучной повседневности работы и одиночества после. Лера стояла у калитки. Ей было до слез наплевать, поймет ли он что-то со временем, если сейчас не способен ни на йоту оценить то, на что она с надеждой намекала и чего втайне даже от самой себя безумно хотела. Осталась здесь, среди цветущей пахнущей природы, с железобетонным осознанием своей собственной ошибки. В конце концов, ей было семнадцать. Что она еще могла предложить? Только наивные чувства и себя саму.