Двенадцать звеньев цепи

Что с тобой, дурочка? © ительменская сказка «Кутх и лиса»

Я молчу и не рассказываю ничего ни коллегам, ни научному руководителю. Через несколько дней мне уже самой начинает казаться, что произошедшее той ночью — это сон, а у меня был приступ сомнамбулизма. Всякое же может случиться из-за стресса и смены часовых поясов, не так ли? Научная экспедиция продолжается. Исследование религии ительменов увлекает. Вечерами мы собираемся у костра и делимся самыми интересными материалами. Сегодня удача на моей стороне, я включаю воспроизведение диктофонной записи, и старческий голос начинает вещать: — Однажды Кутх у окошечка шил себе штаны. Что-то ему стало заслонять свет. Кутх думает: «Что же мне заслоняет свет? Наверное, мой нос». Так подумал Кутх и сразу отрезал свой нос. Отрезал нос и снова стал шить. Опять что-то заслоняет ему свет. «Ах, наверное, мои щеки заслоняют мне свет, — подумал Кутх. — Дай-ка отрежу щеки». Отрезал щеки. Опять что-то затемняет свет. Так Кутх все лицо изрезал. Кутх подумал: «Наверное, на улице уже темнеет».* — Госпожа Воробьева, отличная находка! — Глаза Эдуарда Михайловича азартно блестят, а внутри меня все ликует. Через две недели, уже в Москве, наша группа заслуживает малого триумфа на кафедре. Все хлопают, а я стою на почетном месте по правую руку от Эдуарда Михайловича и не могу прекратить улыбаться. Экспедиция более чем оправдала возложенные на нее надежды. У меня голова идет кругом. Сколько всего еще предстоит сделать! — Госпожа Воробьева, вы заслужили отпуск! Подписывайте заявление и отдыхайте. Сейчас лето, солнце… — Руководитель протягивает мне бумаги. — Отпуск? Сейчас? — В недоумении кошусь на листы. Отдохнуть, конечно, неплохо, но я полагала, что как раз сейчас нам всем предстоит интенсивная работа. — О, повезло-то как! На море поедешь? — Мой бывший сокурсник Стас читает через плечо текст. Он тоже остался в аспирантуре, но в экспедицию с нами не попал и жутко завидовал. — Не забудьте отнести документы в отдел кадров, госпожа Воробьева. Хорошего отдыха и до встречи в сентябре! — Эдуард Михайлович прощается, а я все продолжаю недоуменно пялиться на бумаги. Что это значит? Меня выкидывают из проекта по ительменам?

* * *

Уже второй день живу в одиночестве в деревенском доме, оставшемся в наследство от прабабушки по материнской линии. Эта старая развалюха по какому-то недоразумению считается нашей семейной дачей, со всеми прилагающимися к этому понятию садами и огородами. А что мне еще остается делать? Ведь у меня отпуск! И эта дача — единственный вариант. С моей профессией много денег не заработать, во всяком случае, пока ты никому не известный аспирант. Помню, как, узнав о моем выборе специализации «Религиоведение», мама воскликнула: «Арина, одумайся! Кому это сейчас нужно? Кем ты будешь потом работать?» Но я решила твердо. Отец неожиданно меня поддержал: «Отстань от дочери, дай ей набить свои собственные шишки. Не понравится — заново поступит или получит второе высшее». Мой разумный папа, я была так благодарна! Но не передумала. Меня завораживала и манила эта информация о сходстве и различии в верованиях разных народов. Я еще не придумала, что делать дальше. С ительменами, с аспирантурой, с исследованиями. До слез обидно, что Эдуард Михайлович так поступил со мной. Не понимаю. Зачем было выставлять меня из проекта, отправлять в отпуск? Решила не забивать этими вопросами себе голову хотя бы до конца месяца. У меня есть свои собственные наработки. Вот ими и буду заниматься! С утра так увлеклась найденной на чердаке книжкой без обложки, что даже поленилась обед сварить. Нужно хотя бы об ужине позаботиться. Режу овощи на салат и напеваю под нос мелодию без слов. — Вот же шь! Порезалась. Нож в крови, капли крови на ломтиках салата, и даже на полу брызги. Нахожу аптечку в соседней комнате и с удивлением обнаруживаю, что кровь уже остановилась и свернулась. У страха глаза велики. Всего лишь царапина, даже пластырь не нужен. Возвращаюсь на кухню и обнаруживаю там котенка. Черный лохматый зверек урчит, вылизывая деревянные доски пола. При моем появлении нехотя отрывается от своего занятия. Это не котенок! Не бывает у кошек таких зубов. Больших, острых, страшных. Озарение приходит сразу же. Кровь. У меня кровь Избранной, которая может освобождать всяких запертых существ! В одно мгновение перед мысленным взором проносится та удивительная ночь на Камчатке. Я убедила себя, что это был сон. Иногда у меня очень хорошо получается врать самой себе. — Ты кто? — Нельзя сказать, что спрашиваю это совершенно бесстрашно, но голос не дрожит. Какая я молодец! Существо не отвечает. Лохматый гость старательно обнюхивает пол, на котором больше не осталось капель крови, и недовольно фыркает. Впивается в меня голодным взглядом, ощерив полный ряд острых зубов. Кажется, оно не хочет отвечать! Или, может, решило, что со мной не о чем разговаривать? Отступаю, а существо не спеша крадется следом за мной. Ох, оно облизывается! Не нравится мне этот явно гастрономический интерес. Арина, думай! Ты же знаешь все мифы и сказки. Кто это и как от него обороняться? Просто пнуть? Эти зубки мой тапок прокусят и не заметят преграды. Может быть, поможет серебро? Железо? Святая вода? Существо припадает к полу, готовясь к прыжку… — Чур меня! Чур! — Машу руками, стараясь защитить лицо. Я вижу, какие острые когти у этого лохматого «котеночка», и мне совершенно не хочется, чтобы они впились мне в глаза. Мой крик застает существо врасплох. Оно валится на пол на середине прыжка, недовольно фырчит, сворачивается мохнатым клубком. — Ну зачем так орать?! Там, где только что был спутанный клубок черной шерсти, теперь стоит маленький человечек с всклокоченной бородой, глаза его все так же отливают фосфоресцирующим зеленым. Гном? Излишне волосатый эльф? Существо только отдаленно напоминает человека: росточком оно мне по колено, острые ушки с кисточками шерсти. Одето оно в длиннополую рубашку из неотбеленной холстины, подпоясанную бечевой. — Кто ты? — решаюсь спросить еще раз, видя, что, став человекообразным, существо передумало нападать. — Чур я, чур, сама позвала. Домовой. Пра-пра-пра-много-пра-дед твой. — Пра-пра-пра-пра?.. — меня заедает на очередном «пра», а человечек усмехается. — Чуром зови или дедушкой. Эх, силы почти не осталось, совсем малым духом стал! Разум почти потерял. А тут кровь твоя. Разбудила. — Ты что, под половицей спал? — Зачем под половицей? За печкой я спал. Уже лет семьдесят, посчитай, не выходил оттуда. А тут чую, запах разнесся сладостный, силой веет. Как тут не выйти? Понятно, что ничего не понятно. Поэтому решаю задать сперва самые волнующие вопросы. — А на меня почему напал и почему остановился? — Так ведь сила. — Человечек делает вид, что смущается, но продолжает говорить, посматривая на меня и облизываясь, точно кот, углядевший крынку со сметаной: — Кровь и плоть твоя дает силу великую. Смогу не просто домовым быть, а лешим стать или водяным. Русалок гонять буду.  Вид у моего собеседника становится мечтательным. А я потихоньку начинаю смиряться с тем, что, возможно, все, вот действительно все легенды и сказки имеют под собой реальные прототипы. Этак выяснится, что бог существует! — А почему остановился? — переспрашиваю еще раз, так как домовой не спешит делиться этой очень ценной информацией. — Так ведь пращур я твой… — Он горестно вздыхает, явно сожалея об этом. Оглаживает бороду, пытаясь придать ей менее всклокоченный вид, и, помедлив еще немного, продолжает: — Ты меня позвала, признавая родство. А потомков своих я обижать не могу. Вот и не съел тебя. Он меня сожрать хотел! Сразу же верю, что этот домовой от горшка два вершка способен это сделать. — Почему поедание меня дает какое-то могущество? — пытаюсь добиться от лохматого пращура более внятного ответа. — С людьми такое бывает иногда… — Он опять медлит с ответом. Хотя то, что я не такая уж уникальная, радует. — Чур! — Тебя благословили и прокляли одновременно. Ты теперь Избранная. Жертва. Больше не знаю ничего. Просто такое с людьми бывает. Наказание и награда одновременно. Ты что-то сделала? — В домовом просыпается любопытство. — Кажется, я освободила какого-то кролика и его друга в виде змейки, — говорю я, понимая, что больше «Избранности» неоткуда взяться. Вот же пушистый гад! Мог бы хоть упомянуть о жертвах и силе! — Ах-ха! Моя прапраправнучка освободила Десятого и Двенадцатого! — Чур? — Ограничиваюсь только одним словом, хоть так и тянет спросить: «А что такого смешного-то?» — Что «чур»? Разчуркалась тут! Натворила-то делов, кто разгребать будет? Тебя-то сейчас быстренько съедят, а нам в этом хаосе дальше жить! Хоть ты и мой потомок, но последыш какой-то! Дура набитая, честное слово! Выродился род, совсем выродился! — Домовой стоит подбоченившись, смотрит на меня с вызовом. И этот туда же — интеллект мой оценивает. Но возмущаться сил нет, в голове заезженной пластинкой повторяются слова: «Тебя-то сейчас быстренько съедят». Очень уверенно он это сказал, как аксиому, без тени сомнения. — Что же мне теперь делать? — задаю я вопрос скорее самой себе, чем домовому, но неожиданно получаю ответ. — Что хоть в награду получила-то? Наверняка глупость какую-нибудь пожелала, а демоны тебя и облапошили. Награду надо с умом требовать, подумавши! — Я не успела… — Ах-ха-ха! — Домовой заливается смехом пуще прежнего, а потом вдруг останавливается и серьезно смотрит на меня: — Помогу тебе, последыш. Все-таки родная кровь. Ты только как надо попроси меня. — Как в сказке? В баньке искупать, накормить, а только потом разговаривать? — деловито интересуюсь, и чур благожелательно кивает. — Все будет, дедушка. Подожди немного, — ласково обращаюсь к домовому, кланяясь ему в пояс. По хитрой, но довольной улыбке человечка понимаю, что я на правильном пути. Нагреваю полную кастрюлю воды, еле дотягиваю горящую, исходящую паром посудину до бани. Кладу рядом мыло, мочалку, веник из только что срезанных березовых ветвей. Пару пушистых полотенец и гребень размещаю в предбаннике. Пока домовой моется, наскоро сшиваю из своей льняной вышитой блузки одежду для чура. Фасон простенький — два прямоугольных полотна, скрепленных вместе, с оставленными дырками для головы и рук. На нем почти то же самое надето, только у получившейся одежки вышивка по краю подола. Вместо пояса-бечевки кладу красный шнурок — я им свои волосы стягивала. Кто бы знал, что уроки рукоделия в школе окажутся полезнее для выживания, чем занятия самообороной? — И не жалко было тебе свою одежду портить? — На пороге кухни появляется чисто вымытый, причесанный домовой. Он теребит красный шнурок пояса и выглядит чрезвычайно довольным. Смотрится чур теперь совершенно не страшным. Просто маленький опрятный старичок. Ну и что, что уши острые и волосатые! — Для тебя, дедушка, не жалко! — отвечаю я с улыбкой. Не говорить же ему, что я чуть не расплакалась, разрезая свою любимую блузку. — Откушайте, пожалуйста, не побрезгуйте! — Протягиваю ему миску с молоком и сухариками. Ультрапастеризация — это мое спасение! Старый холодильник давно не морозит и годится только на то, чтобы служить шкафом. — За печку поставь, — распоряжается домовой и сам скрывается в указанном направлении. Я аккуратно ставлю миску на пол, задвигаю ее за старинную печь. Мохнатая лапа касается моей руки, вырывая подношение, тут же раздается чавканье и сербанье. Не мало я ему молока налила? Через несколько минут довольный чур выходит, вытирая белое с усов и бороды. — Совет тебе дам, внученька, а ты сама решай, что с ним делать. Те, кого ты освободила, считаются демонами. Десятый и Двенадцатый. Заточили Кролика и Змея полтысячелетия назад в наказание. Срок не истек, и поэтому ты теперь Избранная, дарующая силу. Мы тебя носом чуем! Запах твоей свежей пролитой крови на открытом пространстве до полверсты расходится. Удивляюсь, что кроме меня никто не пришел. — Домовой задумывается, почесывая острое мохнатое ухо, а потом продолжает: — Хотя это ж мой дом, моя вотчина, я ее заговаривал. Мелкая нечисть не сунется, а крупного тут не водится. — Спасибо, чур. — Я не могу скрыть разочарования. Все эти усилия только для того, чтобы узнать, что моя кровь — лучшая приманка? — Что за молодежь пошла, никакого уважения! Ни выслушают до конца, ни печеного яблочка не предложат! — Испеку я тебе яблок! Говори только! — поддаюсь я на вымогательства домового. — Так вот, совет такой. Попроси в награду от демонов защиту. Заклинаешь их именем, высказываешь просьбу и обязательно добавляешь «желаю». Только думай, последыш, прежде чем молвить. Если смогут демоны извратить твои слова, они так и сделают! — Хороший совет, дедушка, спасибо. — Я опять кланяюсь. Спина не отсохнет, а домовой действительно полезный совет мне дал. — Ну дура ж все-таки, как такая уродилась и смогла до таких лет дожить! — опять ругается домовой. — Спасибо она говорит! Нет бы сказать: «Дедушка чур, а как мне вызвать демона, чтобы награду у него испросить?» Чувствую, как меня заливает краской стыда. Прав ведь домовой! Я уже начала придумывать желание и формулировки, а как и кому их высказывать буду — совершенно не приняла во внимание. Повторяю слово в слово про «дедушку чура». Старичок усмехается в бороду, но на вопрос отвечает. — Не безнадежные у меня потомки, радует! Про оберег пятиконечный знаешь? Их еще вроде пятнограммами кличут. Чертишь мелом, а лучше ножом на полу или земле, читаешь заклинание призыва. И демон там сидит, пока ты свою награду не получишь. Только с демоном не ошибись! — говорит домовой и умолкает. — А ты какие яблочки больше любишь, дедушка, сладкие или кислые? — пытаюсь поддерживать правила игры домового. «Пятнограммы» — это пентаграммы, судя по всему. — Краснобоких сладких запеки. Записывай, что стоишь? Или память хорошая? Есть у меня верности печать, никто эту печать не сможет взять: ни руками, ни заговорными словами, ни отворотным заклятьем, ни триязыким проклятьем, ни седым дедом, ни хитрым ведом, ни ведуницей, ни злой колдуницей, ни шаманом, ни хитрым обманом, ни ясными очами, ни черными кудрями, ни белой грудью, ни Адамовым садом, ни передом, ни задом. Явись ко мне, (укажи имя)! — Записала? Что теперь надо сказать? — Домовой хитро щурится, поглаживая бородку. — Как демонов зовут? — Молодец, потомок, так и надо! — Старичок откровенно смеется, но, видно, доволен моим ответом. — Десятый и Двенадцатый, я же уже говорил. Но ты права. Так их не дозовешься, надо на мертвом языке звать. Сам-то я запамятовал. Разузнать тебе придется. У меня есть большое подозрение, что он знает их имена, но решил не подсказывать, чтобы мне жизнь медом не казалось. Да какой мед! На меня тут вся нечисть охоту открыла! — Спасибо, дедушка, за науку. — Про яблоки не запамятуй, — бурчит чур, скрываясь за печкой. Мертвый язык — это, наверное, латынь. Эх, придется в город выбираться, в этой деревне и телефон с трудом ловит, а об интернете и речи не идет. И тут я вспоминаю разговор в лабиринте: «Как Децимус тебя нашел?» Слово «Децимус» звучит вполне подходящим для имени на латыни. Рискнуть? Или выбраться в город, где меня всякая нечисть почуять может и съесть? Через пару часов я черчу ножом на полу в гостиной пятиконечную звезду, вершины которой соединены между собой через одну. Не зря меня мама таким образом учила звездочки рисовать! Проговариваю вслух записанные на бумажке слова. — Явись ко мне, Децимус! Голый парень с клочьями пены в мокрых волосах, появившийся посреди комнаты, удивляется, кажется, больше меня. А где кролик?