Двенадцать звеньев цепи

«Скоро рассвет, выхода нет». © Сплин «Что происходит на Камчатке, остается на Камчатке…»

Слезы высыхают, и я решительно встаю с камня. Мое внимание привлекает пухлый конверт, придавленный камнем на вершине могильного кургана. Надпись на бумаге лаконична: «От К.» Внутри обнаруживаются исписанные вдоль и поперек листы, заляпанные, с неровными краями. И аккуратная белоснежная записка, которую я читаю первой. «Это копии последних заметок Отшельника об Избранных, которые попали в архив Незримой библиотеки, но еще не зарегистрированы в каталогах. Передаю их тебе в знак нашего будущего сотрудничества. К сожалению, здесь нет ответа на твой вопрос. Вернее, есть, но он тебе не понравится». С листочками я вожусь довольно долго, пытаясь понять, где начало и где конец. Кажется, Лепус прав и этот Отшельник был сумасшедшим: он перепрыгивал с темы на тему, будто пытаясь одномоментно рассказать о сотнях вещей. Я выношу из всех этих сведений несколько тезисов. И Капра тоже прав: мне абсолютно это не нравится. «Не буди дракона. В чреве его зубастая смерть мира». «Открыв дверь, Избранный не может ступить обратно, становясь человеком, как не может войти в тонкий мир, становясь его жителем». «Избранный всегда на пороге, рождаясь слабым, черпает силу из двух миров. С каждым лунным циклом его энергия растет, как растет его привлекательность для нечисти, мечтающей пожрать его». «Золотое пламя сожжет всех, даже дракона». «Быстрая смерть Избранного не нарушает Равновесия». Откладываю последний листок, покрытый неровным почерком Отшельника. И вот это я искала? За этой информацией я притащилась на край мира?! Я ничего не могу сделать! Избранничество — это такая гадость, если вляпался, то никак не отмыться. Мне казалось, что я уже смирилась с этим фактом, но документальные подтверждения все равно выбивают у меня почву из-под ног.

* * *

Жидкости в флаконе в форме алмаза больше двух третей. Прикидываю, что если так буду расходовать и дальше, то хватит примерно на месяц. Или, как говорят демоны, на лунный цикл. Интересно, почему они уделяют такое внимание спутнику земли? Так исторически сложилось или на них приливы и отливы действуют? Ох уж эти демонические циклы! — Ты готова? — Лепус стоит на пороге хижины, с небрежно повешенным на одно плечо рюкзаком. Все правильно, вчера Ангус дежурил, сегодня очередь Десятого. Они без моего участия договорились и придерживаются расписания. Но оба приходят спать в мою постель. Только сон, ничего больше. Я использую их как охранников, а они меня — как батарейку. Всем выгодно, все довольны. Так что теперь я засыпаю в компании кролика, змейки и почти кота. Куда уж без чура! А просыпаюсь иногда между двоих мужчин. Лепус говорит, что это они не специально, просто во сне не всегда получается контролировать облик. Не знаю, верить его словам или нет. После разговора с Капрой меня переполняют сомнения. Даже собственные эмоции и ощущения нужно тщательно анализировать. Как я могла быть такой спокойной, когда ко мне прискакал козленок? Это состояние явно было навеяно харизмой демона. Как бы то ни было, с прозябанием в горах покончено. Поотшельничала, и хватит. У меня есть духи, нейтрализующие запах. Попробую как-то существовать со своим Избранничеством столько, сколько это возможно. Даже если у меня остался один миг, я просто проживу его. Для чего еще существуют мгновения? В который раз оглядываю маленькую комнатку, цветной ковер с россыпью подушек, деревянный столик, на котором на тарелке лежит краснобокое яблоко. Неожиданно… Всего за несколько дней я привыкла к этому домику, моему убежищу от всего мира. Нужно идти, но я как будто специально оттягиваю момент, делаю шаг к столу, осторожно касаюсь фрукта. — Катись, катись, яблочко наливное, по серебряному блюдечку, — произношу вслух слова из сказки. Это подношение для чура Тихона осталось. Мы уходим, а домовой не может, он прочно привязан к своему очагу. — Последыш, не грусти. — Мохнатая лапа хватает фрукт. Раздается хруст, затем чавканье. — Чур, как же ты тут один останешься? Может, давай опять в уголек? — Я сей фокус раз в век сотворить могу. Сейчас вон даже облик только мохнатый, поднакопить силы надоть. — Домовой старательно улыбается, демонстрируя ряд острых зубок. Но очень нерадостная эта улыбка. Молчу, чур тоже молчит. Возвращает на блюдечко надкусанное яблоко. Лепус делает шаг от порога, тоже хмурится, а потом вытаскивает из кармана смартфон и выкладывает на стол. — Еще одно «яблоко». Там игры, книги. На сто лет, конечно, не хватит, но все же… — Вот так подарочек! Не ожидал! Знатная вещица. Благодарствую, Хранитель. Я-то думал, вы, демоны, только на пакости способны. — Довольный чур вертит в руках телефон. — Чтобы зарядить, надо… — начинает Лепус. — Пф-ф, не учи дедушку, — фыркает Тихон, а потом машет нам лапой: — Идите уже! Без водоразлива, последыш! Все-все, отпускай. Сырость в доме развела какую, мне же тут жить, — бормочет чур, когда я прижимаю домового к себе, глажу по густой жесткой шерстке. — Прости. — Удачи, правнучка! Я горжусь тобой, — шепчет мне на ухо маленький мохнатый пращур. Я оглядываюсь, когда мы отходим уже на значительное расстояние. Вокруг поднимаются столбы сернистого пара, под ногами лежат желтые булыжники. С этого расстояния хижина кажется совсем маленькой, и я не могу понять, мерещится ли мне крошечная сгорбленная фигурка на пороге. — Чур! Надо вернуться! — Озарение приходит мгновенно. Пар! Домовой с вейпом, который назвался клубовым. Он был привязан не к печке, а к своей трубке. Уверена, что Тихон тоже так сможет. — Булочка моя, не надо, мы ничего не можем сделать… — начинает Лепус, но я уже спешу обратно к хижине, захваченная идеей. — Сможешь быстро достать вейп? Лепус, пожалуйста! Я потом все объясню! — Вейп? Хм… Интересно, а ведь может сработать. — Лепус, сгинь! И принеси трубку. И оно срабатывает! Чур хоть ворчит и отнекивается, но пробует перенести свою привязку с печи на прибор для курения. — Горение от электричества, однако. Это ж так я и в розетке жить смогу! И теперь мы втроем выходим из хижины Отшельника. — Телефон не отдам. Дареное возвращать — плохая примета, — заявляет чур, сидя на моем плече. Домовитый какой! Я не могу прекратить улыбаться, даже щеки болят. К вечеру мы добираемся до заводи. Учитывая, что в последние дни с мытьем были трудности и я только протирала тело мокрым полотенцем, даже живущая в озерце нечисть не остановит меня от принятия водных процедур. Наконец-то я могу искупаться! Лепус устанавливает палатку подальше от воды — на случай, если каппа все же вернется. Предосторожности оказываются не лишними, японский водяной показывается, когда костер уже догорает и мы собираемся ложиться спать. — Он здесь, но силы еще очень мало набрал, — сообщает Лепус. Я тоже вглядываюсь в лягушачий силуэт, но не могу разобрать, сколько воды накопилось в крошечном блюдце на темечке потустороннего существа. — Он точно до палатки не доберется? Или, может, стоит перенести лагерь? — спрашиваю Лепуса, но тут замечаю, как чур Тихон, вместо того чтобы пятиться от озера, молодцевато подбоченившись идет к воде. — Чур! Домовой только лапой машет, мол, отстаньте. — Чур! Ты куда? Но домовой совсем не обращает на меня внимания, он как-то весь распушился, даже кисточки на ушах торчком стоят. — Махонькая, как ты сюда забралась? Заблудилась, бедная. Иди сюда, Тихон не обидит. Ты очень красивая отоме*. Каваи отоме*. Иди сюда, чур хороший. Иди сюда, махонькая. Вот так. Каваи. Я стою, слушаю увещевания чура и чувствую, как челюсть отваливается от изумления. Этот домовой! Он что, охаживает каппу? Она девочка? Да еще и красивая? — Пойдем, пойдем, не будем их смущать. — Лепус приобнимает меня за плечи, уводя от заводи. Хотя я бы не сказала, что наше присутствие смущает эту парочку. Каппа перепончатые лапки к чуру тянет, булькает что-то ему тихонечко, растягивает в улыбке большой рот, а чур эту лягушку-черепаху целует, хвостом туда-сюда от радости машет. Последнее, что я успеваю увидеть, — как каппа опрокидывается на спину на мелководье, а чур вылизывает ее мокрое брюшко. — А они как, нормально? Это же межвидовое скрещивание! — спрашиваю Лепуса шепотом, хоть мы и далеко отошли от озерца, но вдруг услышат. — Межвидовое скрещивание, м-м-м… Булочка моя, какие ты эпитеты завлекательные подбираешь! — Демон будто смакует мое определение, а еще продолжает приобнимать меня, легонько поглаживая по спине. — Чур, помню, говорил, что водяным хотел стать… с русалками заигрывать. Но каппа! Это же не русалка! Лап, ты не подумай, я не ханжа. Все, что происходит между двумя по взаимному согласию и удовольствию, — это прекрасно. Но чур и каппа! Он же мой пращур вроде как. А она… — Я еще не могу отойти от событий на берегу заводи, стараюсь не прислушиваться к всплескам, которые раздаются со стороны озерца. — Не знаю, что мне больше нравится: твои рассуждения о взаимном удовольствии или то, как ты меня назвала, — мурлыкает даймоний мне на ухо, и я вздрагиваю от неожиданности, неосознанно прижимаясь к нему еще сильнее. Он стоит так близко, что мне нужно задирать голову, чтобы посмотреть на него. — Как я тебя назвала? — недоумеваю, потому что и правда не заметила, как обратилась к демону. — Я буду отзываться на любое имя, — уверяет Лепус, а потом наклоняется к моему лицу. В последние дни демоны совершенно перестали заигрывать со мной, будто не интересуясь больше силой. Поэтому вместо того, чтобы отстраниться, шикнуть, обвиняя в попытках ухватить «лакомый кусочек», я завороженно наблюдаю, как быстро между нами сокращается расстояние. Когда Лепус легонько касается моих губ — жест целомудренный и невесомый, как крылышки колибри, я рвано выдыхаю, опуская успевшие подняться руки. Кажется, мне именно этого не хватало: почувствовать свою значимость, пусть даже в роли Избранной. Отвлечься от всей этой череды неудач, хоть и таким путем. Лепус не принуждает, просто обозначает стремление. Стою столбом и смотрю на лицо Лепуса, настолько близкое, что даже сфокусироваться тяжело. Мягкость его губ поражает, хочется податься вперед и… А ресницы… Надо же, какие длинные у него ресницы! Он закрыл глаза, а я нет. Подождите… Это же поцелуй?! Вот же шь! «Кажется, да», — приходит мысленный ответ даймония, и он порывисто обхватывает меня, притягивает ближе. Я настолько громко думаю? Ресницы Лепуса трепещут, он тоже открывает глаза — они отливают желтым, огненно-демоническим, но в них плещется смущение. А я, что я чувствую? «Арина, я не умею целоваться. Я никогда этого не делал». — Ты серьезно?! — выгибаюсь в его объятиях, упираюсь ладонями в мерно вздымающуюся грудь, заглядываю в лицо. — Угу, — бормочет Лепус явно смущенно, подается вперед, зарываясь лицом в мои волосы. Ему настолько нужна энергия Избранной? Или он не притворяется? Это немного смешно. И этот демон строит из себя такого мачо! Даже позволяю себе хихикнуть пару раз, сталкиваясь с удивленным и немного расстроенным взглядом. «Эй, не смейся! Я до заточения не вырос еще, да и больше наукой и искусством интересовался. А потом некогда было. Да и ты появилась…» — Бедный маленький демон, злобная Избранная заставляет тебя работать даймонием и не дает развлекаться! — подтруниваю над Лепусом, не давая ни ему, ни себе осознать, насколько меня тоже смутил и взволновал этот факт. — Ты меня пожалеешь? — Лепус берет мою руку и проводит ей по своим волосам. Ощущения почти такие же приятные, как гладить его в кроличьем обличии. Маленький зайчик, ты же вырос? А я и не заметила. Вернее, отказывалась замечать. Сейчас я абсолютно точно понимаю, что рядом не пушистый зверек. Его рука, скользящая по моей спине, тому подтверждение. «И научишь целоваться?» — это он добавляет уже мысленно, хитро улыбаясь и вовсю пользуясь своими способностями даймония. Прижимается сильнее, с явным напором, но все так же аккуратно. Глубоко вглядывается в мои глаза, неизвестно что силясь там найти. А я не знаю, что ответить. Научу? Сознание подкидывает пару картинок. Очень заманчивых. Ангус появляется как нельзя вовремя или не вовремя, это с какой стороны посмотреть. Зыркает на нас огненным взглядом и, не говоря ни слова, идет к палатке. — Пойдем спать, завтра рано вставать, — осторожно выскальзываю из объятий Лепуса и делаю шаг в сторону. — Хорошо, сладкая булочка, как скажешь, — легко соглашается демон, а потом подхватывает меня на руки, приподнимая над землей, и целует. В этот раз по-настоящему. Лепус нагло соврал! Умеет он целоваться, еще как умеет! Неопровержимый факт.