Насквозь

Солнце плавно тонуло на линии горизонта, унося за собой всё подаренное за день тепло и поток неозвученных мыслей. Умиротворённые волны океана омывали песочное побережье, образуя прибои пены, которая не позволяла сквозь себя и толщу воды рассмотреть дно, где потонули отрывки недосказанных фраз. Небо постепенно окрашивалось в светло-лиловые и нежно-оранжевые оттенки, каждый вечер пряча в себе все гнусные мысли Томаса, от которых ему становилось не по себе. Самобичевание — не выход, но стало единственным утешением для Томаса за последнюю неделю, и Ньют, будь он рядом, вряд ли бы оценил такие зверские пытки друга над собой. Томасу было душевно плохо; всё это время, находясь рядом со своим лучшим [хотя, пора признаться, намного больше, чем просто лучшим] другом, он был именно тем, кто мог бы сохранить его жизнь. Он просто понятия не имел, что был его собственным «Лекарством от смерти». О мёртвых людях плохо не отзываются, но… Тереза, будь ты трижды проклята. — Я мог спасти его. Бренда, проводившая каждый вечер с парнем на побережье и не давая тому ни на секунду упасть в водоворот серых мыслей, в качестве поддержки положила свою ладонь на плечо парня и слегка сжала его. Она слышала эту фразу каждый день по несколько раз, и уже на третий день сбилась со счёту. Кажется, это был семьсот двенадцатый раз, когда Томас винил себя за то, что не спас Ньюта. Она не понимала каково это терять близкого тебе человека [Хорке, ставший для девушки настоящей семьёй за последние года, к её счастью был жив], но искренне чувствовала насколько это больно — где-то в дебрях отобранной памяти вспыхивали разплывчатые воспоминания о родителях и, кажется, о брате. Бренда знала, что Ньют для Томаса стал чем-то бóльшим, чем просто другом. Чем-то, вроде, семьи, родственной души, второй половиной чего-то целого. — Я любил его, — тихо признался Томми, подушечками пальцев стирая застрявшие в уголках глаз слёзы. Бренда мягко улыбнулась, выслушивая монолог о чувствах парня. Она давно догадывалась. — Я уверена, что он тоже любил тебя, — девушка ободряюще обняла друга за плечи. Бренда перевела взгляд на потемневшее небо, наблюдая, как прямо над ними одна за другой зажигались звёзды. По особо тихим и ясным ночам, она часто представляла, будто это души умерших людей, которые не заслужили своей смерти, и теперь приглядывали за своими близкими и родными с неба, оберегая их от различных глупостей. — Ньют всегда с тобой. Где-то там, наверху, следит за тобой и как обычно хмурится из-за того, что ты себя морально убиваешь, — Томас шмыгнул носом, прекрасно помня как парень вечно хмурился. — Возможно, даже сейчас он смотрит прямо на тебя оттуда, — она восторженно ткнула пальцем в самую яркую звезду из всех, — но даже если нет, ты всегда его найдёшь, — Бренда опустила взгляд на парня и положила ему ладонь на сердце, — здесь. Она была права. Все самые ценные, проведённые минуты с Ньютом бережно хранились внутри Томаса. И необъяснимое трепетное чувство прошибло его насквозь, когда он вспомнил улыбающегося Ньюта в первый день их встречи. Воспоминания о совместно проведённом времени в Лабиринте или в Жаровне тёплым пламенем окутывали сердце Томаса, и Бренда готова поклясться собственной жизнью, что в тот момент уловила едва заметную улыбку. Время залечивало раны, только нужно было немного подождать и не вскрывать их заново, пока они окончательно не затянулись. Томас правда старался справиться с упавшей на его плечи потерей, и Ньют, будь он рядом, обязательно бы гордился своим мальчиком.