We did this to us

— Ты все еще беспокоишься о ней, да? Эта сука предала НАС, а ты все еще заботишься о ней! Ты делаешь это не только ради спасения Минхо, ну же, признай, Томас! Голос Ньюта буквально режет его мысли. Что-то давит ему на виски, и в голове полный сумбур, но одно Томас знает точно — это не объяснимо, наверное, крайне безрассудно и уж точно сумасбродно, опасно, и он не смеет так рисковать ребятами, но в одном из крохотных уголков его уже порядком залатанной души, Томас надеется, что он самый-самый дальний, однако, сути это не меняет, сколько бы он не придумывал оправданий — в одном из таких уголков, за кучей херовых причин, которые и язык с трудом удастся повернуть, чтобы назвать, — там есть она. О н а. Проклятая предательница. Тварь. Ребята могут подсказать еще сотню красноречивых слов. Каждый, твою мать, может выстроиться в очередь, вообще-то, а потом выплюнуть это ему (ей) в лицо, если надо. Т е р е з а. Почему, Томас? Почему она до сих пор заботит тебя? Вопрос на который у него нет ответа. Или ему до чертиков хочется, чтобы его не было. *** Ее глаза такие же, какими он их запомнил — почти прозрачные, голубизна не дает им затеряться в себе самих. Он никогда не забудет эти глаза. Глаза предательницы. Найти ее в городе было нетрудно — до ночи сидит в лаборатории, так что, как только знакомая черная копна блестящих волос замаячила на горизонте, а каблуки застучали по серому тротуару, он знал — это Тереза. Усталый вид, даже немного измученный. Она ежится от колкого ветра и кутается в пальто. Ей давно не спится — думает о девочке, что так и не удалось спасти, об ее искренней улыбке и тех глазах, налитых кровью, о том, как все ее тело выворачивало наизнанку, о том, какая это была боль для нее. Однажды. Однажды они найдут лекарство. Она верит в это. Однажды он п о й м е т. Не простит, нет. Томас упрям, она знает. Простить такое, ей кажется, он не сможет. Но понять... может, это ее девичья наивность говорит в ней, а может, это их связь, что еще осталась в самых закромах под порядочным слоем пыли, но она отчего-то верит в свои "однажды". Тереза заправляет выбившуюся прядь волос и бросает взгляд на противоположную сторону дороги в томительном ожидании зеленого света для пешеходов. Не может быть. Не верит своим глазам. Еще две секунды моргает, думая, что сходит с ума, недосып, усталость, да что угодно, но это Томас — он действительно может быть здесь, он может решиться на эту глупую попытку, на этот риск. Это он. Она пытается прорваться через толпу, задевает плечом девушку, шагающую навстречу, неуклюже шепчет извинения, не отводя взгляда от н е г о. Только бы не потерять. Дыхание сбивается. Все как-то чересчур. Так не может быть. Он здесь. Действительно здесь. И Тереза бежит. Бежит за ним, не оглядываясь. Уже не принося извинений, за задетое плечо, не смотря под ноги. Сейчас только Томас. Ее мальчик с медовыми глазами. Ее Томас. Томас, который не простит. — Томас. Слишком отчаянно шепчет Тереза, и на мгновение он слышит это отчаяние в ее голосе, исчезая за очередным поворотом. У них есть план. И он не нарушит его. Он приведет ее в нужное место, позволит использовать, нет, даже не так, — он воспользуется ею, чтобы спасти Минхо, чтобы спасти имунов. Гнев — он здесь, в нем, и он борется с этим неясным чувством внутри него. Она — предатель. *** — Ты хотя бы жалеешь? Губы сложены в узкую линию, а взгляд упирается прямо в нее, умоляя сказать "да". Почему она молчит, черт возьми? Но он знает почему. Знает ответ, что вонзает еще один нож в его спину, прямо между лопаток. — Иногда. Но я бы сделала это снова. Ненависть. Может он чувствовать только ее? Ты слышал, что она ответила, глупый шенк? Ты слышал. *** — Прости меня, Томас. Прости. Я пыталась... Тереза растирает горячие слезы по лицу, кусает губы и заново заходится рыданиями, не переставая гладить его лицо, сжимать его в своих руках. Глаза режет от едкого дыма и пламени, что, кажется, своими языками касается всего вокруг. Из-за проклятого дыма ее образ размыт, но он цепляется за него и за ее острые плечи, что она самоотверженно подставляет одно за другим, пытаясь вытащить их обоих из этого пекла. ПОРОК горит. Катится в ад, где ему и место. Неужели... Вот он — конец? Тот конец, которого они заслуживают? Они ведь вдвоем начали это. Очень символично вдвоем оказаться здесь — в последней точке. Тереза все шепчет "прости", а Томас думает, что если бы он поверил раньше, если бы пришел к ней, дал свою кровь, да плевал бы он даже на то, что сдох бы, как подопытный кролик здесь, но... у них была бы сыворотка, у них было бы лекарство от смерти. Ньют был бы жив. Твою мать. Томас сжимает челюсть, силясь не зарычать от своей ненависти к самому себе. — Прости, — ее голос вытаскивает его из омута мыслей. — Я просто заботилась о тебе. Я только... боялась за... Томас не может больше сопротивляться, он тянется из последних сил к ней, тянется, вжимаясь в ее губы, а она отвечает ему. Боль, отчаяние, слезы и то, в чем они оба еще не готовы признаться себе, заполняет их. У него в груди становится так тепло, а на душе так спокойно, пока чувствует ее, пока топит все плохое в этом одном хорошем. *** Ее имя на камне высечено совсем неизящно, но он проводит мозолистыми пальцами по каждой его букве, точно по произведению искусства. Она навсегда останется здесь. С ними (с ним). Ее "однажды" сбылось [он простил ее], и он надеется, что она знала об этом в тот миг, когда падала в ту бездну, когда последний раз ее почти прозрачные глаза зачаровано смотрели на него. Девочка, которая просто хотела защитить его. Девочка, которая просто хотела, чтобы никто и никогда не мучился, как ее мама. Эта девочка здесь. И она всегда будет.