После смерти

Томас… Речь всегда была только о нем. Не было ни дня, в каком бы Томас не отличился, ведь так? Ведь речь всегда была только о нем. С момента, как они попали в Тихую Гавань, обездоленные, потерявшие всё и приобретшие только покой, прошло уже много дней и ночей. Палатки, разбитые близко к берегу, переместили чуть подальше, к лесной части. Оказалось, что волны здесь бывают слишком сильными. К счастью, никто не пострадал — наплыв случился днем, и молодежь мобилизовалась моментально. Минхо работал, не покладая рук. Это полезно, считал он, — работать, чтобы не думать ни о чем. Чтобы выбить из головы назойливую мысль, бьющуюся так ярко. Томас. Томас всегда сиял ярко, всегда. Он тащил на себе друзей под светом прожекторов; убегал рьяно от Дженсона, сверкая в заглушенном свете лабораторных коридоров; он сиял удовольствием (едва заметным), когда убил гривера. Томас, залитый светом ночных фонарей. Томас на фоне горящего костра. Томас в обваливающемся из-за взрывов здании; вид сверху, с вертолета. Томас в крови. Томас в поту. Томас в слезах. Томас в лучах ласкового солнца на берегу. Томас. Он продолжал сиять, хотя и в глазах его Минхо (когда он позволял себе смотреть) всё ещё видел тоску. Поначалу он списывал это на скорбь по Терезе, но вскоре понял, что ошибался. В первый раз он застал Томаса ночью сидящим на прибрежном песке и смотрящим в даль, на паром, спустя неделю после того, как он очнулся. Минхо смотрел на товарища украдкой, стоя в тени дерева, растущего на берегу. Томас перечитывал письмо. Последнее, что осталось от Ньюта. И тогда бегуна будто осенило — Ньют! Вот в чем было дело; дело всегда было в Ньюте. Каждый, кто вслух спросил бы имя Томаса, услышал бы эхом за ним имя Ньюта. Минхо в ту ночь позволил себе сесть рядом с Томасом, услышал едва различимое в шуме морского прибоя: «Я мог его спасти» Они молчали ту ночь. Долго, пока Томас не попрощался, разорвав тишину, и не ушел спать. Ослепленный в очередной раз (теперь уже правдой) Минхо просидел на берегу всё оставшееся до рассвета время. Томас плохо спал, и об этом знали все, кто проходил мимо палатки парня ночью. Чаще он сидел на пороге, глядя то на песок под ногами, то на ночное небо. Минхо ещё несколько раз заставал друга сидящим на берегу, иногда — гуляющим вдоль пляжа. Временами он заходил в воду по колено, рассекал морскую волну, бросал в пучину камни, найденные на суше. Никто не силился спросить, в порядке ли парень, зная, что он ответит. Конечно, у Томаса всегда всё было отлично, всё было под контролем, всё было так, как должно было быть. Это же Томас — наш старый-добрый новичок, с интересом глядящий в будущее, уготованное ему. Будущее, которое, как писал Ньют, теперь в его руках. — Что это у тебя в ладони? — однажды за обедом спросила Бренда, Томас только торопливо убрал листы бумаги, улыбаясь ей широко вместо ответа. Тогда Минхо и заметил, что буквы по краям совсем стерлись — Томас перечитывал слова умершего слишком часто. Слишком часто, боже мой. Но Минхо был не прав. Томас уже не перечитывал. Лишь сжимал в ладони, помня наизусть текст письма. «Дорогой Томас…» В очередной раз он отправляется в свое ночное путешествие. Из палатки налево, к шуму морского прибоя. «Это первое письмо на моей памяти. Очевидно, я не знаю, писал ли я письма до Лабиринта, но даже если это не моё первое письмо, то, скорее всего, последнее.» Холодная вода омывает ступни, парень останавливается, вглядываясь в темный маячащий силуэт парома. Он помнит, как Ньют делился с ним мечтами о том, что будет стоять у перил, слушая шум волны. И больше-то ему ничего для счастья не нужно. «Я хочу, чтобы ты знал, что я не боюсь; по крайней мере, смерти. Меня больше пугает то, что я могу забыть, потерять себя в этом вирусе.» Томасу тоже страшно забыть. «Поэтому каждую ночь я повторяю их имена вслух: Алби, Винстон, Чак. Снова и снова, как молитву, и воспоминания всплывают вновь.» Каждую ночь, снова и снова, как молитву. «И я помню тебя. Я помню, как лифт поднял тебя, испуганного маленького новичка, который даже не помнил своего имени.» И он помнит его. Помнит, как он протянул ему руку, когда лифт поднял его, маленького испуганного новичка, который даже не помнил своего имени. «Но с того момента, как ты побежал сломя голову в Лабиринт, я знал, что пойду за тобой куда угодно. И я пошел. Мы все пошли. И если бы мне выпал шанс сделать это ещё раз, я бы сделал, я бы не поменял ничего.» Но Томас бы изменил кое-что, определенно он бы рискнул. «Будущее теперь в твоих руках, Томми, и я знаю, что ты найдешь путь, чтобы сделать всё правильно. Ты всегда находил. Позаботься обо всех ради меня. И о себе. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливым.» Действительно ли он заслуживает того, чтобы быть счастливым? Он — тот, кто не спас Ньюта, готового пойти за своим светом куда угодно. Он — тот, кто не заметил заражения, пока Ньют сам не рассказал ему. Он — тот, кто позволил Ньюту напороться на нож. Тот, кто не спас. Тот, кто не защитил. Томас со всей силы швыряет выловленный из воды камешек. Он слышит шаги и оборачивается. — Твои ночные похождения добром не закончатся, — усмехается Минхо нервно. — Ты в порядке, друг? — Конечно, Минхо, — пожимает плечами Томас, наскоро отворачиваясь. Он не готов говорить о Ньюте, храня воспоминания бережно, как если бы они были дороже всего золота на свете. Горячая ладонь Минхо ложится поперек плеча Томаса. Минхо тоже не готов говорить о Ньюте, зная, что каким бы он ни был хорошим бегуном, ему никогда не обогнать блондина в этой безумной гонке за место под солнцем — за место рядом с Томасом. — Я рядом, — тихо шепчет Минхо. Томас молчит какое-то время, потом только отвечает: — Спасибо. Минхо временами невыносимо смотреть на Томаса. На Томаса угасающего, сломленного, разгромленного жизнью. На Томаса, от которого остались лишь осколки.