Уже слишком поздно

Парень курил, глубоко затягиваясь. Пимп выкинул уже третью сигарету и накинул куртку. Они окончили съемки. Завтра новые. И послезавтра тоже. Надо закончить бит, который начал еще утром. И покормить кошку, а то орет там наверное дома. Стас бы тоже орал. Вот только не от голода, а от боли в чертовом сердце. Но Конченков мастерски скрывал ее за холодной маской. Вот только каждый раз, возвращаясь домой, Конченкова скручивало в приступе и он валялся в агонии на полу, захлебываясь собственной болью. Кошка лишь жалобно мяукала рядом с хозяином. Стас и так был не очень разговорчив, а теперь вообще перестал говорить на съемках. Игорь все пытался достучаться до Пимпа, но тот как будто избегал его. Да почему как будто, так оно на самом деле и было. Лавров даже придумать не мог, почему так изменилось поведение лучшего друга. Все началось месяц назад, когда они решили вместе с Фадеевым выпить после съемок. Игорь тогда сказал тост и дружественно хлопнул лучшего друга по спине. Вот только тот ощутил неестественный жар на спине. А когда пришел домой, увидел, что половину его спины украшает жуткий ожог. Дверь с противным скрипом открылась, выпуская Босса из душного помещения. Стас сразу же хотел свалить, но Игорь схватил его за запястье, не давая уйти. — Какого хуя происходит? — прямо задал он вопрос, встречаясь взглядом с глазами Конченкова. Последний попытался вырвать руку из железной хватки, но это было бесполезно. — Ничего не происходит, — фыркнул Пимп, как можно равнодушнее, потому что запястья как будто начинают гореть огнем. От этого хочется завыть, как раненое животное. Да он и есть животное. Стас часто сравнивал себя с птицей, у которой обрезают крылья. И это делает никто иной как Игорь. А запястья тем временем уже жгут огнем. — Ты избегаешь меня, — Лавров наконец убрал руку, все равно опасаясь что Конченков сейчас же воспользуется шансом и сбежит. Так оно и получилось. Пимп круто развернулся на пятках и быстрыми шагами направился к пешеходному переходу. Остановка была на другой стороне дороги. Зеленый человечек, как раз мигал, когда парень ступил на зебру. — Стас! — вдруг крикнул Игорь. В его глазах читался ужас. Пимп обернулся, но тот же его ослепил свет фар, и парень почувствовал удар. Жуткая боль пронзила нижнюю часть туловища, а глаза сами собой закрылись. Сходил, блять, домой. — Сколько ему осталось? — охрипшим голосом спрашивает Лавров у врача. — День, два, не больше. Без соулмейта он умрет, — отвечает Боссу медик. В конце концов Игоря пропускают в палату к другу. — Стас? — тихо, с хрипотцой зовет Конченкова Лавров. Он садится рядом с кроватью, осматривая бледное тело, увешанное трубками. И от этого хочется впасть в истерику. Вот он — его веселый Пимп, с его чертовым задыхающимся смехом. — Привет, — тихо откликается парень, пробуя пошевелить рукой, но только болезненно морщась. Голос у него сиплый, сухой. Как будто пропитанный отчаянием. — Кто он? Кто твой соулмейт? — так же тихо спрашивает Босс. А Конченков лишь смотрит на него. Пронзительно, с поразительной болью и ясностью в карих глазах. Говорят, глаза — это зеркало души. Тогда душа у Пимпа, тягучая, решает Босс. Такая тягучая и сладкая на вкус, как мед. Вот только помимо меда в этой душе есть яд. Как шипы у розы. Сладко и больно одновременно. — Ты, — откликается Конченков. Игорь и так уже понял это, без слов. Слова всегда были для них незначительны. Эти двое, могли общаться лишь взглядами. Незаметными движениями, такими короткими, что любой другой не в жизнь не понял бы, что это значит. Вот только они вдвоем это понимали. Вот только Игорь все никак не может понять, когда упустил момент. Это же началось еще до того инцидента в баре. Когда? Он замечал долгие, задумчивые взгляды Стаса на себе, вот только не придавал им значения. Ну подумаешь пялиться... Пускай, ему не жалко. Вот только сейчас Лавров клял себя последними словами. Он виноват. Он не уследил. Он не досмотрел. Не увидел. — Дай мне время, — просит Лавров. Стас закрывает глаза, ничего не отвечая. У Игоря брак с Ди, куча бабла и репутация. У Стаса маска, кошка и боль в сердце. — Поздно, — шепчет Конченков. Уже слишком поздно. В ту же минуту приборы начинают мерзко и однотонно пищать, а тело на больничной койке расслабляется. Вся боль уходит навсегда. А на руке, маленьким шрамом остается имя соулмейта. Игорь.