Зима была холодной

                    — Не двигайтесь! — жарко прошептал Киллиан, крепко стискивая её плечо. Алексис, ничего не понимая, послушно замерла и даже, кажется, перестала дышать, пока он медленно доставал револьвер и взводил курок.       Она проследила за его взглядом и прикусила губу, застыв от ужаса: прямо перед ними, в нескольких ярдах, мелькнула песочного цвета шкура, а вскоре показался и сам горный лев, неспешно обходящий свои владения. Вот он остановился, поднял голову, принюхиваясь к запахам, что привели его сюда, и вдруг пригнулся, прижимая уши к голове. Вдруг зверь, то ли почуяв опасность, то ли решив, что люди не стоят его внимания, прыгнул и скрылся в кустах.       — Почему он не напал на нас? — слабым голосом спросила Алексис.       — Надеюсь, потому что оказался умным, а не потому, что почуял хищника крупнее и страшнее. — Киллиан убрал револьвер в кобуру и поднялся. — Надо собираться и уходить. Не знаю, как вам, а у меня это блуждание по лесу уже в печёнках сидит.       Он принялся засыпать костёр землёй, не оглядываясь на Алексис, но чувствуя спиной её взгляд. Киллиан не представлял, как ему вести себя с ней дальше. Он давно понял, что такая женщина не для него. Внутри давно всё высохло, сгорело и осыпалось сухим пеплом под ноги. Только Алексис, кажется, не хотела этого понимать, а упорно занимала новые и новые позиции в сердце, в мыслях. Если раньше он мог уверить себя, что не думает о ней, то теперь она буквально жила в голове. А стоило открыть глаза — оказывалась рядом, смотрела мягко, или с укоризной, и манила к себе. Находиться рядом с ней с каждым днём становилось всё труднее, и он уже не мог отнекиваться от огромного, всепоглощающего чувства, которое зрело в груди.                     Алексис хотелось зарычать от злости не хуже пресловутого горного льва, который помешал им. Она чувствовала, как в ней просыпается что-то дикое, первобытное, необузданное. Алексис увязла в Киллиане, не в силах сопротивляться чувству, которое с каждым днём становилось только сильнее, вопреки всем его попыткам отгородиться. Её влекло к нему, невзирая на все доводы рассудка, на огромную пропасть между ними, на то, что им и поговорить толком не о чем. Влекло к тому тёмному, что он и не пытался скрыть, нарочно выпячивая самые непритязательные стороны своего характера. Грубый, невоспитанный, эгоистичный — вот то немногое, что сразу приходило на ум, стоило подумать о Киллиане. Но иногда за этим проскальзывали другие черты, — любящего мужа, заботливого мужчины, — и это несоответствие сводило Алексис с ума.       Ей хотелось разгадать его, растопить его сердце, заставить снова смеяться — он же умеет, она видела! Хотелось снова научить чувствовать вкус к жизни. Хотелось, чтобы он смотрел на неё, как на женщину, в конце концов! Конечно, можно было легко списать всё на то, что они слишком много времени провели наедине. Что это просто влечение тела, откликавшегося на сильного привлекательного мужчину. Но что-то подсказывало: будь на месте Киллиана тот же Фрэнк, никаких желаний, кроме того, чтобы скорее добраться домой, у Алексис не возникло бы.       Поднявшись на пригорок, Киллиан обернулся, наблюдая, как Алексис взбирается следом, устало убирая волосы с лица. Потом посмотрел вперёд, прикидывая, сколько примерно ещё идти до резервации. С холма лес сбегал вниз, образуя широкую чашу, окружённую такими же холмами. Пайкс-Пик была совсем близко, слева и чуть позади — они почти обошли её. В редкие прорехи облаков проглядывало голубое небо, и река внизу вспыхивала искрами в редких солнечных лучах. Тонкие столбы дыма стали гораздо ближе, но надо было пересечь долину и снова подняться наверх.       — Идти ещё около трёх часов, — сказал Киллиан, когда Алексис, тяжело дыша, остановилась рядом. — Мы можем передохнуть полчаса и…       — Нет, — отрезала Алексис. — Если только вы не устали.       Киллиан смерил её долгим взглядом, но не ответил. Конечно, она хочет как можно скорее попасть домой, как и он, впрочем. Но при мысли, что скоро придётся расстаться, остро кольнуло в груди. Солнце снова скрылось за облаками, начал накрапывать дождь, но ветви деревьев надёжно защищали, только сверху шелестели капли. Вскоре дождь усилился, и пришлось остановиться, укрываясь под раскидистой елью. Алексис прислонилась к стволу, стараясь не показать, как на самом деле устала за этот последний затянувшийся отрезок пути. Киллиан стоял рядом, совершенно не зная, куда себя деть: места под ёлкой было мало. В воздухе разливался густой аромат хвои, но на этом крохотном пространстве между ними он словно сгустился, загудел от нарастающего напряжения. Алексис молча наблюдала за ним, а внутри росли смелость, желание сделать первый шаг, несвойственные ей, но такие искушающие… Она тихо вздохнула, набирая полные лёгкие воздуха, как перед прыжком в воду, и, наконец, решилась.       — Слишком близко, правда? — спросила тихо, ловя его взгляд и удерживая его. — Неловко, неправильно, странно.       — Вы хотите это обсудить? — в тон ей ответил Киллиан, подходя ближе, опираясь одной рукой о ствол дерева.       — Я, кажется, хочу слишком многого, мистер МакРайан. — Алексис всё-таки опустила глаза, разглядывая его губы, мечтая о том, чтобы он прикоснулся к ней.       — Чего, например? — прошептал Киллиан, склоняясь ниже, скользя взглядом по лицу.       — Приличным леди не пристало говорить об этом вслух, — выдохнула Алексис, чувствуя, как сердце подпрыгнуло вверх и бьётся где-то в горле.       — Даже в неприличной компании? — Губы Киллиана были так близко, что Алексис почти чувствовала их жар. Она подняла на него взгляд, безмолвно давая разрешение, и он поцеловал её, кладя ладонь на щёку, заводя руку дальше, к затылку, мягко притягивая к себе. Алексис закрыла глаза, и чувства обострились, стали ярче, сильнее. По телу разлилось тепло, сладкое, щекочущее внизу живота. Она приоткрыла губы, чувствуя чужой язык, касаясь его своим; руки взлетели вверх, путаясь в его волосах, притягивая к себе. Вторая рука Киллиана нырнула под куртку, прижимая к себе за талию, дыхание сбилось, и кровь оглушительно зашумела в ушах, заглушая голос разума.       Поцелуи, горячие, жадные, обещали, завлекали, заставляли тело полыхать. Они обрывались на короткие мгновения, чтобы, набрав больше воздуха, снова погрузиться в поцелуй. Не позволяя себе большего, но безумно о большем мечтая. Киллиан с трудом заставил себя остановиться, дыша тяжело, прерывисто. Прижал к себе, словно боялся, что сейчас она заговорит и разрушит то хрупкое, только что зародившееся между ними. Но Алексис молчала, уткнувшись носом в ямочку между ключицами и мечтая о том, чтобы этот дождь как можно дольше не заканчивался.       Вскоре стало тихо, и только капли срывались вниз с веток. Алексис смущённо отстранилась, опуская глаза.       — Пора идти.       Киллиан кивнул. Рука Алексис нашла его руку, пальцы переплелись, делясь теплом. Дальше они шли молча, не спеша поднимаясь к выходу из долины. Впереди забрезжил просвет: лес заканчивался, начинались прерии. Алексис остановилась, со страхом посмотрев на Киллиана.       — Я знаю, что прошу о многом, но, может, вы всё-таки пойдёте со мной?       Несмотря на всю свою браваду, она вдруг поняла, что больше не может относиться к индейцам так же, как до похищения. Умом она понимала, что они действительно разные, но оставаться среди них в одиночестве не хотела. Киллиан задумался. Ему самому претила мысль о том, чтобы передать Алексис в руки очередных дикарей, пусть даже, по её уверениям, настроенных вполне мирно. С другой — находиться в окружении краснокожих почти без оружия, с численным превосходством казалось форменным безумием.       — Я не могу вас уговаривать, зная, сколько боли причинили вам индейцы, — снова заговорила Алексис, — но если вы откажетесь, я пойму и пойду с вами.       Киллиан нахмурился. Это было нечестно. Лишать Алексис отдыха, возможности выспаться, нормально поесть и добраться до дома с комфортом он не хотел. И если это будет зависеть только от него…       — Хорошо, — наконец вздохнул он, отнимая свою руку от её. — Я пойду вместе с вами.       Алексис поёжилась: то ли от того, что без его ладони стало холодно, то ли от тона, который вдруг стал ниже на несколько градусов. Но Киллиан уже пошёл вперёд, и ей ничего не оставалось, как последовать за ним.       Вскоре им стали попадаться первые признаки человеческого присутствия: вырубленные здесь и там кусты, протоптанные тропинки, а вскоре показались и столбы дыма, совсем близко, в нескольких десятках ярдов за деревьями.       — Стойте, — предостерегающе поднял руку Киллиан. — Кто знает, как они отнесутся к чужакам на их территории. Давайте подождём, если они не слишком глупы, то наверняка в ближайшее время заметят нас сами.       И правда, не прошло и четверти часа, как между деревьями замелькали фигуры, и вскоре им навстречу вышли двое мужчин с ружьями наперевес. Высокие, смуглые, черноволосые, они настороженно смотрели на пришельцев. Алексис, поначалу прятавшаяся за спиной Киллиана, глубоко вздохнула и вышла вперёд, поднимая руки ладонями вверх.       — Мы пришли к вашему вождю, Золотому Ястребу! — громко сказала она, надеясь, что её поймут. — Мы — друзья отца Колума. Я была у вас несколько недель назад.       Воины молчали несколько мучительно долгих секунд, переглядываясь, будто обменивались мыслями. Потом один из них шагнул вперёд и мотнул головой, призывая следовать за собой. Киллиан чуть слышно цокнул, но ничего не сказал, только быстро посмотрел на Алексис, которая едва заметно кивнула.       Через несколько ярдов лес начал редеть, и вскоре они вышли на открытое место. Вдалеке виднелись знакомые Алексис хоганы, и она чуть не заплакала от облегчения, разглядев впереди два дома: школу и церковь. Значит, они не ошиблись и действительно достигли резервации! Их провели мимо куполообразных домов, и взгляды, которыми провожали индейцы, заставляли сжаться, вызывая желание укрыться от них. Хоган вождя высился впереди, и перед ним воины остановились, коротко сказав что-то на своём языке.       Полы жилища распахнулись, и Алексис не смогла сдержать улыбки — пусть она видела этого человека лишь раз, но он точно внушал доверие.       — Маленькая скво? — Вождь не скрывал своего удивления, разглядывая Алексис и оценивая её потрёпанный вид. — А это кто?       — Это брат отца Колума, Киллиан, — поспешно ответила Алексис, надеясь, что дружелюбие вождя простирается и на брата отца МакРайана.       — Брат? — Золотой Ястреб внимательно смотрел на Киллиана, который отвечал ему тем же, хорошо, хоть, молчал. — Я слышал про тебя. — Вождь покачал головой и снова перевёл взгляд на Алексис: — Ты устала. Иди, моя жена, Белая Сойка, поможет тебе.       — А он? — встревожилась Алексис, боясь оставлять Киллиана одного.       — А с ним я поговорю. Не волнуйся, маленькая скво, его никто не обидит. — Вождь тонко улыбнулся, давая понять, что разговор окончен.       — Подождите! — снова вмешалась Алексис. — Можно отвести нас к солдатам? Они же стоят здесь, неподалёку?        — Все солдаты ушли, маленькая скво, — сурово ответил Золотой Ястреб, и взгляд его потяжелел. — Четыре дня назад они снялись с места, оставив нас. Не знаю, когда вернутся.       Алексис бросила последний взгляд на Киллиана, безмолвно моля его не натворить глупостей, и покорно пошла за стройной индеанкой, которая с улыбкой поманила за собой.       — Сейчас искупайся. — Белая Сойка говорила медленно, но слова выговаривала чётко. — Я учила язык в школе, — ответила она, предвосхитив вопрос Алексис. — Там — она показала рукой за постройки, — есть вода. Горячая. Иди, купайся. Одежду принесут.       Жена вождя проводила Алексис за пределы поселения, к высоким густым кустам, за которыми пряталась цепь небольших водоёмов, от которых парило. В воздухе стоял лёгкий солоноватый запах, и Алексис вспомнила о минеральных источниках, про которые не раз слышала в городе. Неужели из-за них армия и правительство хотели окончательно согнать индейцев с их земель? Впрочем, думать об этом слишком долго она не стала — вода оказалась на удивление тёплой, и, сбросив с себя остатки того, что когда-то называлось одеждой, Алексис с наслаждением погрузилась в источник, прикрывая глаза и чувствуя, как расслабляется каждая клеточка тела. Глаза слипались от усталости, но она пересилила себя, погружаясь в воду с головой и выныривая, с сожалением поняв, что вымыть волосы нечем.       — Держи. — От голоса за спиной Алексис подпрыгнула, испуганно обернувшись. Белая Сойка сидела на камне неподалёку, а за ней толпились, смущённо улыбаясь, ещё несколько женщин. Жена вождя протягивала небольшой кувшинчик с коричневой жидкостью. Алексис настороженно посмотрела на него, не спеша принимать.       — Что это? — поинтересовалась она, всё же взяв сосуд в руки и принюхиваясь.       — Настой корня вереса и медвежьей ягоды, а ещё мыльный корень, — охотно пояснила Белая Сойка. — Чтобы отмыть волосы. Чтобы блестели. Как у меня. — Она провела рукой по гладким чёрным волосам, отливавшим синевой. — Бери. Не бойся.       Отвар пах хвоей и терпким, густым можжевеловым духом. Вылив половину на голову, Алексис принялась вымывать грязь и пыль с волос. Повторив процедуру ещё два раза, она наконец почувствовала, что волосы скрипят от чистоты. Присутствие женщин, продолжавших разглядывать её с неутихающим интересом, поначалу смущало, но Алексис заставила себя вспомнить, как раньше принимала ванну при служанках, и неловкость, хоть и не прошла окончательно, но стала меньше.       — Одежда. — Белая Сойка показала на аккуратно сложенный серо-голубой свёрток. — Мы будем ждать там. — Она поднялась и кивнула на кусты.       Не заставляя себя долго ждать, Алексис вышла из воды, ёжась от холодного воздуха, и развернула свёрток, оказавшийся длинным платьем из тонкой кожи, украшенным мягкой бахромой. С виду оно было бесформенным, но на удивление пришлось впору, подчеркнув достоинства фигуры без излишней откровенности. Рядом с платьем Алексис нашла мягкие сапоги, больше похожие на носки, но с плотной подошвой. После ботинок обувь показалась удобной, как домашние туфли.       — Пойдём. — Белая Сойка, заметив Алексис, отошла от женщин, с которыми весело о чём-то переговаривалась. — Тебе надо поесть и отдохнуть.       — А что с Киллианом?       — Он придёт потом, — уклончиво ответила индеанка. — Когда поговорит.       — С вождём?       — И с ним тоже.       Они подошли к небольшому хогану, расписанному ярко-синими волнами и красными кругами, напоминавшими солнце. В отличие от жилища вождя, этот не имел длинного прохода, похожего на коридор. Белая Сойка пригнулась, входя внутрь, и Алексис ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Внутри хоган оказался гораздо просторнее, чем выглядел снаружи. Каркас из толстых веток сплетался над головой в прочный потолок; от пола примерно до середины человеческого роста стены между жердями были выложены землёй и глиной, гладкой и покрытой узорами. В центре хогана горел очаг, выложенный по кругу камнями, а за ним Алексис разглядела подобие кровати, укрытой шкурами. Над очагом в крыше виднелось отверстие, куда уходил дым, но внутри было тепло, даже душно.       — Садись, ешь. — Белая Сойка показала на кровать и кивнула на тарелку, в которой дымилось мясо. — Потом можешь отдыхать. Не бойся, всё будет хорошо.       Она ушла, и Алексис осталась одна. Обойдя жилище по кругу, она наконец опустилась на шкуры, под которыми разглядела матрас, набитый соломой. Взяла в руки тёплую миску и набросилась на еду, радуясь, что никого нет рядом, и можно есть руками, слизывая с пальцев горячую подливку, макая в неё хлеб и не думая о манерах. Глаза снова стали слипаться, когда еда подошла к концу, и, не раздумывая долго, Алексис забралась под шкуру и заснула.

***

             — Я не помогаю каждому белому, забредшему в резервацию, — начал вождь, едва Алексис и Белая Сойка скрылись из виду. — Но твой брат много говорил о тебе, а он — хороший человек. А значит, ты мой гость. Можешь отказаться, — проницательно усмехнулся индеец, наблюдая за недовольством на лице Киллиана. — Твоей скво здесь ничего не угрожает. Но если не испугаешься перемен, примешь мою помощь.       Киллиан продолжал молчать, пытаясь понять, куда клонит Золотой Ястреб. Прислушиваясь к себе, он с удивлением, понял, что не испытывает к вождю ставшей привычной ненависти. Этот человек внушал уважение, и не только своим видом. Он говорил коротко, скупо, но веско, заставляя прислушиваться. И в самом деле — что он теряет? Колум отзывался о Золотом Ястребе с уважением, хотя Киллиан и поднимал его на смех. Но сейчас он и сам невольно проникся, к тому же, понимая, что выбора особого у него нет.       — В тебе много страхов и сомнений — так говорил твой брат. А теперь я и сам вижу, что он прав. Ты потерял себя. Потерял свою тень. А человек без тени не боится смерти. Это плохо.       — Разве воин должен бояться смерти? — саркастично поинтересовался Киллиан.       — Ты больше не воин, — отрезал вождь. — Твоя жизнь изменилась. Надо принять её. Или не жить вовсе.       — И что ты предлагаешь? — Киллиан усмехнулся. — Станцевать с бубном и попросить совет у Медведя?       — Ты глуп, — беззлобно усмехнулся индеец. — Но это не страшно. Иди, помойся, от тебя смердит, как от скунса в брачный период.       Он кивнул, и к ним подошли два индейца. На Киллиана они смотрели настороженно, и тот ответил им таким же взглядом.       — Они проводят тебя до воды. Потом приведут ко мне.       Тёплые источники полукругом огибали резервацию, и Киллиан вскоре с наслаждением опустился в воду, помня, что долго нежиться в тепле не получится. Но, когда вылез, не нашёл своей одежды. Рядом стоял один из проводников-индейцев, протягивая синее армейское одеяло.       — А моя одежда? — возмутился Киллиан. Но индеец лишь равнодушно пожал плечами и пошёл обратно, в деревню, вынуждая закутаться и идти следом. В босые ступни впивались мелкие камни и сухая трава. Поднялся ветер, и облака над головой снова грозились пролиться дождём.       Вскоре они оказались у землянки, чей круглый купол возвышался над Киллианом не больше, чем на голову. Повинуясь всё тому же молчаливому проводнику, Киллиан пригнулся, проходя в длинный тёмный коридор и спускаясь вниз на несколько ступенек, чувствуя, как густеет воздух, становясь влажным и ароматным. Когда ступени кончились, он оказался в небольшом помещении, обложенном изнутри плотно пригнанными брёвнами. Четыре жерди образовывали каркас, смыкаясь над головой. В центре тлел огонь, круглые камни у очага парили, когда на них плескали водой.       — Садись. — Вождь был уже здесь, сидел на одной из низких деревянных скамей, стоящих по кругу.       — Что это? — спросил Киллиан, оглядываясь.       — Здесь мы очищаем не только тело, но и душу, — ответил Золотой Ястреб, плеснув на камни новую порцию воды. Запахло чем-то густым и сладким. — Здесь ты попробуешь получить ответы и избавиться от призраков прошлого. Держи.       Киллиан с недоверием уставился на длинную тонкую трубку. Попытался принюхаться, но запах трав щекотал ноздри, не давая расслышать более тонкие ароматы.       — Это — калюмет*, дар Великого Духа. То, что поможет твоей душе поговорить с богами.       — Мой Бог меня не слышит, — скорее по привычке, чем по необходимости рассеянно ответил Киллиан, беря трубку в руки.       — Может, потому что ты недостаточно громко говоришь? — хитро улыбнулся Золотой Ястреб, откидываясь на стену и продолжая следить за Киллианом.       Сладковатый, густой дым заполнил лёгкие, а в голове приятно зашумело. Передав трубку вождю, Киллиан сбросил одеяло под ноги и глубоко вздохнул.       — Слушай себя, — донёсся как сквозь вату голос вождя. — Слушай и смотри.       Новая порция дыма затопила разум, и Киллиан прикрыл глаза, расслабляясь, послушно открывая сознание. Ему стало интересно: каким образом табак и баня могут помочь забыть прошлое. Хотелось рассмеяться и крикнуть индейцу, что их хвалёные обряды — первобытный бред, когда перед глазами вдруг начали появляться картины. Размытые, туманные, но узнаваемые.       Он снова шёл к дому, и заиндевелая трава похрустывала, ломаясь, под ногами. Но сейчас воспоминание о том дне, самом страшном в его жизни, не приносило ожидаемой боли. Он словно смотрел со стороны, как на старую, выцветшую фотокарточку, глядя на Мэренн. Голос Золотого Ястреба звучал всё глуше, прося рассказать, и Киллиан сам не понял, как начал говорить, широко распахнув глаза, ничего не видя перед собой, заглядывая в саму глубь души.       — Ты ничем не мог им помочь, — донёсся далёкий голос.       — Мог! — зло выкрикнул Киллиан. — Мог! Приди я на час раньше, и всё было бы по-другому!       — И ты лежал бы рядом с ними, — грустно ответил голос. — Кому стало бы от этого легче?       — Мне, — прошептал Киллиан, крепко жмурясь, надеясь, что видения пропадут. Но они стали объёмнее, ярче. — Мне бы стало легче, — повторил он еле слышно.       Раздалось шипение, и новые клубы пара взвились к потолку. Киллиан снова и снова спускал курок, опуская на пол мёртвого сына, чувствуя, что с каждым новым выстрелом взрывается всё внутри, скручиваясь горьким комом. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом, и дыхание стало резким, прерывистым. Он не мог отпустить этого, не мог себя простить.       — Лучше бы я нашёл его мёртвым! — измученно прошептал он, пряча лицо в ладонях.       — И пропустил бы его последний вздох? Отправил к предкам без благословения? — укорил голос, который, казалось, вновь принадлежал Золотому Ястребу.       — Я не был бы убийцей собственного ребёнка, — глухо ответил Киллиан, не отнимая рук.       — Ты подарил ему милость, — печально ответил вождь. — Как я когда-то своему сыну, Меткому Барсуку.       Киллиан открыл глаза, пытаясь проморгаться, думая, — не послышалось ли? Во влажном тумане лицо Золотого Ястреба расплывалось, но чёрные глаза ярко горели, приковывая взгляд.       — Его задрал медведь, и спасать было поздно. Что было мне делать? Оставить умирать? Заставить в муках и страхе ждать конца? Или отпустить с любовью?       Киллиан молчал. Сейчас сделанное когда-то впервые обретало иной смысл, наполнялось другими причинами, звучало иначе. Что-то внутри рвалось, хлеща по душе обрывками, заставляя вновь содрогаться от рыданий.       Они вышли на свежий воздух, когда в небе загорелись первые звёзды. Впереди ярко горели костры, и вокруг плясали тени, громко и радостно крича. В голове ещё до конца не прояснилось, а внизу живота, смущая, разливалось тугое, тяжёлое желание. Киллиану пришлось надеть штаны и рубашку, которые оставили у входа — по словам Золотого Ястреба, его одежду забрали постирать.       — У нас сегодня праздник, — заметил вождь. — Юноши и девушки вступают в пору зрелости. Не буду звать тебя присоединиться. Да и табак, что ты сейчас курил, уже направил твои мысли и желания к другим берегам. Иди к своей скво.       Киллиан нахмурился, желая спросить вождя, что он имел в виду, но тот уже скрылся в своём доме, вероятно, спешил одеться к празднику. Одна из теней отделилась от ближайшей стены и поманила за собой, к хогану, который выделили гостям.