Не навреди

       Новоприбывшие грозятся переломать бармену кости, если тот не переключит на что-нибудь стоящее, а, выслушав аргумент против, косятся на дальний угол паба, откуда виднеется пара разноцветных глаз. Одной рукой Мойра держит пинту "Гиннесса", второй показывает средний палец. Когда недовольство планирует перерасти в побоище, является хозяин: негоже отпускать дорогую клиентку с поломанным носом. В благодарность женщина сует под деревянный бирмат свежую купюру. Ни один ресторан не даст того удовольствия, какое дарит хруст денег вперемешку с трескучей композицией музыкального автомата.        Наконец, вместо агрессивной рекламы возникает картина забитого зала театра, при виде которой О'Доран прыскает. Можно не любить кино, но сотня долларов за создание массовки есть сотня долларов. Там, в Городе Ангелов, мягкие кресла, позолоченные приборы и прорва однодневных нарядов, что завтра же отправятся на аукцион. Благо, находится этот результат человеческого прогресса за две тысячи миль, а то и больше.        Как и Ангела Циглер.        Она позвонила месяц назад, глубоким вечером, который Мойра отчего-то четко запомнила. Янтарь виски бушевал в рюмке подобно карманному цунами, что готовилось выплеснуться через стеклянное ограждение и нанести реальный вред округе. Весь разговор О'Доран смеялась. Нет, она не сомневалась, что голос в трубке дрожал по-настоящему, как и не сомневалась, что Ангела получит номинацию на "Оскар".        — Я рада за тебя, Ангела. Но зачем рассказывать это мне?        Девчонка с мечтой о Голливуде и режиссерка с невыстрелившими проектами —излюбленная цель прессы. Каждому по теме: разница в возрасте, меркантильность, харассмент, экономическая зависимость. Впрочем, слухи обвивали фигуру Мойры О'Доран во все времена, помогла то ли иностранная фамилия, то ли несоответствие ее картин стандартам ширпотреба. Если ее это давно не заботило, то Циглер — еще как. А всякой проблеме необходимо решение.        Прощальные записки слишком слащавы, — да и кто они друг другу, чтобы отчитываться о каждом шаге? — исчезнуть бесследно не позволяла переполнявшая ирландку гордость. "Я хочу вернуться к истокам, — сказала она, мирно помешивая сахар в чашке. — Там мои люди, мои стены. Ты понимаешь".        За обман Мойра намучилась. Куча неумелых рук и бездарных попыток выбросить ее на улицу, сданные в аренду гримерки, курсы танцев на малой сцене — не таким ей представлялось героическое возвращение.        Пиво уже не лезет, ногти беспокойно царапают края стакана. Среди помех на экране проглядываются черты Ангелы. О'Доран вскакивает, нечаянно ударяя по столу. Пропитавшаяся алкоголем рубашка неприятно липнет к телу, но Мойра только просит сделать погромче. В фокус камеры попадают знакомые голубые глаза. Женщина выругивается в восхищении: юная звезда — идеал, стоит поработать с подергивающимися ресницами и краснотой щек, сателлитами предстоящих слез.        Овации проносятся над перекошенными столам паба ливнем, почти тем же, из-за которого Циглер однажды не попала домой. Тогда она, совершенно вымокшая, стыдливо топталась на входном коврике, теперь держит в шелковых перчатках икону киносообщества и улыбается так, что сама О'Доран едва держится, чтобы не рассмеяться.        Из уважения к ее речи глохнет древний музыкальный автомат. В тесном помещении горят разбирательства, оскорбления, ругань, затрагивающие большую часть присутствующих, но Мойра смотрит только на ангела из ящика. Подходит черед благодарностей — того, чего О'Доран не хочется слышать. Она подрывается уйти, спешно кидает черновики сценариев в сумку и хватает ее под мышку, но Циглер всегда была ловче.        — И, конечно же, спасибо моей героине, Мойре О'Доран.        Удар. "Гиннесс" остается на столе темной лужицей, стремящейся достичь пола.        — Дура! Ну дура! — Ирландка с шумом плюхается на место. — Выключай!        Телеэкран передает ядрено-зеленое поле с хаотично движущимися по нему фигурками. О'Доран плевать, пусть даже играют ирландцы. Она зажигает сигарету, а затем, вспомнив по чьему-то крику о пресловутом этикете, выбегает на улицу. Пальто, сумка, сценарии — все остается в замызганном пабе.        На всей улице от силы фонарей пять, когда там, в паре кварталов, светятся рождественскими елями вывески магазинов и небоскребы в сто этажей. Серый дым пропадает в безразличном высоком небе, становясь в один пантеон с тусклыми звездами, которые так стремится изучить человек. Раздражение выходит порциями, побольше и поменьше. Ее Ангелу обжимают со всех сторон, несут подносы шампанского, нашептывают выгодные предложения сдачи себя в рабство. Ее Ангела счастлива.        Кирпичная стена дерет спину даже сквозь одежду, пока пальцы резво стучат по сенсорной клавиатуре. Слова живут всего несколько секунд, а затем пропадают без следа. О'Доран никогда не умела писать посты, выходила либо дюжина ненужных уточнений, либо набор сухих слов. Но в ленте выплывают первые твитты с поздравлениями, медлить нельзя.        В сеть отправляется лаконичное "заслуженно" с тегом "Ангела". С изнеможденным выдохом Мойра бросает телефон в карман.