Не навреди

       Сквозь распахнутые окна сочится ядовитая приторность туберозы, кружится под потолком и въедается в стены, готовая оставить под обоями свои ароматные споры. Ее зловоние вызывает мигрень, но едва ли перебивает кислоту одиночества. Оно полнит спальню, как вино бокал, заставляет морщиться от дешевизны вкуса на каждом глотке.        Ангеле не впервой оставаться на ночь одной. Впервой дергаться на каждый шорох, запахиваться глубже в негреющее кружево пеньюара и крутить в потных ладошках медальон в форме крыла.        Фантомная тяжесть крыльев не уходит даже сейчас, после горячей ванны, ароматических свечей и шампанского, которого оказалось слишком много. Ангел-хранитель чертыхается по-немецки, пока над ее головой витает нерукотворный нимб. Вязкая комковатая жижа фальшивого золота течет по макушке, путается в волосах, запечатывает под собой несовершенство человеческой кожи, но никогда не греет. Ангела Циглер — спасительница, идеал, лишенная жизни куколка, всегда идеальная и никогда не ошибающаяся. Она низко кланяется, как делали многие до нее, занимая свое место в пантеоне Overwatch.        Обрамленное багетом зеркало рисует продающе-красные вывески сомнительных заведений, влекущую тьму закоулков и пурпур бугенвиллии, насильно удерживающей город в цепких когтях.        Это никогда не кончится.        Венецию со звериной жадностью вылизывают языки фиолетового пламени, оставляя след разрушения на капеллах и замшелой черепице. За городом следят два светила: красное и синее, забирающее и дающее. Циглер одинаково страшится обоих.        Ледяной ветер раздувает портьеры до богатых шатров. Ангела ставит собственную голову на то, что из-за них доносится хриплый смешок. Под гнетом равномерного ритма шагов паркет скулит почти одушевленно, как подпнутая дворняга. Раз, два, три... Ангела считает четкие, хореографически выверенные движения одними губами, забывая как дышать.        Остановка. Проверяет. Как это похоже на нее. Пока гетерохромные глаза смеряют правильность чужой осанки, Ангела закусывает губы, сдерживая истошный крик. Только бы не упустить...        Что-то — ветер ли, руки ли, — ведет по спине, заставляя инстинктивно выгнуться в противную сторону. Побеспокоенный пеньюар со змеиным шипением ползет к бедрам. Ангела заполошно хватается за него, верит, глупенькая, спасение еще есть, натягивает на прежнее место, но сверкающий шелк струится мимо пальцев. Усердие не вознаграждается. Ангела загоняет себя в угол, упираясь в зеркало скулой. Стекло обрастает конденсатом, представляя спальню сборищем цветных пятен, подвижных и бесформенных. Среди пастельных тонов особенно выделяются чуждые темные.        Длинные тонкие руки идут над поверхностью кожи, оставляя после себя приятное покалывание. Ангела дышит часто и глубоко, точно уходит под воду, и каждая секунда существования на грани приближает ее к оргазму. Она подставляется под дразнящие прикосновения, опережает, останавливается на несколько мгновений и снова тянется к ним. Губы горят желанием, но обратить их не к кому.        А если?..        — Оазис придется вам по вкусу, не так ли, доктор Циглер?        Голос скрипит днищем яхты, волею случая оказавшейся близь утопающей Ангелы. Звуки заводят не хуже касаний, преследуют ненавязчивым эхом и разносятся по телу пульсациями. Этой ночью Ангела Циглер не против побыть девой в беде.        Словно услышав ее мысли, другая рука утыкается в губной желобок. Кончик носа пронизывает тупая боль. Она требует мольбы.        — Пожалуйста, — исполняет Ангел.        Большой палец мажет по губам, сминает и давит. Остальные четыре жмут на челюсть, не позволяя поцелуям благодарности осыпаться на руку, что кормит. Ангела не подчиняется. Пылает возмущением, ерзает и увиливает из-под желанных ласк скользкой рыбиной. Все проходит, стоит первой руке устроиться над промежностью. Вдох. Ангела выпрямляется, как на смотре.        Пальцы нарочито медленно описывают границы промежности, мнут короткий волос вокруг нее, размазывают естественную смазку, потому что, a stór [моя дорогая], секс — не быстрые углеводы, которые можно проглотить, не прожевав, и насытиться на полный день. Из Ангелы рвется всхлип, оставаясь на подушечках пальцев. Она резко соскальзывает с места, чтобы наконец их в себя вогнать, отчего хватка на подбородке набирает силу.        Ангела давно потеряла контроль.        Поймав момент, язык выскальзывает за приоткрытые губы и облизывает шероховатую подушечку. Ангела жмурится до звездочек, кусает и лижет, вымаливает и наслаждается собственной беспомощностью. Ангел падает в тернии, и некому остановить ее падение.        Палец входит вглубь рта, по-хозяйски устраивается на корне языка, сохраняя дистанцию между сладостью подчинения и формированием рвотного процесса. Кажется, вся жизнь Мойры О'Доран проходит по этой грани. Другая бы не удержалась. Другая Ангеле не нужна.        Наконец, вторая рука проходит дальше. Пальцы толкаются далеко и глубоко, так быстро, что удержаться на месте трудно. Ясность ума плывет, уступая иррациональному удовольствию. Ангела Циглер покоряет — покорила? — новую вершину. Она ступает по полю боя, по лазарету, по головам, и каждый шаг поднимает Валькирию все выше в людской памяти. Теперь любой согласится, что ее работы невыразимо важны, что ее мнение важно, что она сама, крошечная оборванка из Цюриха, важна. Увидеть бы сейчас лица детишек, хором твердивших, что ей нигде нет места, а сейчас ежедневно встречающих ее лицо на первых страницах новостей. Глупцы.        Воспоминания отдаются болью в затылке, вынуждая сильнее вжаться в мягкость пуфа. Ангела дается покорно: пыхтит, стонет, шире разводит ноги, демонстрируя себя во всей красе. Длинные глубокие толчки и грубая хватка ей дороже общественного признания, а каждый раз, что пальцы касаются самого сокровенного, из нее вырывается имя, которое нельзя произносить. Ее имя. Ангела шепчет и кричит, ежится и вьется, то и дело задевая ногой дорогое зеркало, чтобы враз замереть. Глаза распахиваются. Последний несдержанный крик разгоняет по телу дрожащую слабость.        Это — аплодисменты.        За годы искусной игры и секундную искренность. За тысячи отказов и единственное скоропостижное согласие. Туманный взор выцепляет из отражения поалевшую зону декольте, размазанную помаду и абсолютно невменяемое выражение лица. Ангела смеется. Не тем смехом, который разыгрывает перед прессой. Настоящим. Своим. Обласкали бы ее камеры такой, загнанной и довольной? Потупили бы глаза или принялись бы разглядывать мелкие детали? Впрочем, к черту. Никакие обложки не доведут ее до того состояния, до которого под силу О'Доран.        Ангела Циглер смывает испорченный макияж, закалывает волосы в пучок и поднимается. Перед ней та же спальня, невыносимо чистая и пустая. Нет. Ангела окончательно сбрасывает пеньюар, ищет за каждой портьерой, оглядывается на зеркало — никого. Под окнами лишь кривые ветви ив и пустые скамьи. Липкие пальцы подрагивают, оставляя след на всем, чего коснутся.        Она не верит. Всполошенно носится по комнате, лапает нетронутое кожаное кресло и идеально гладкие простыни. Пульсирующая боль сковывает запястья. Ангела дрожит то ли от холода, то ли от прояснившегося разума. На кованой тумбе устало тикают часы. Между ней и рассветом пять с половиной часов мучений.        Ангела почти смиряется. Только спрашивает напоследок, до того, как скроется за дверью ванной:        — Ты ведь на самом деле не здесь, правда?        За Мойру отвечает колючая тишина.