Не навреди

       Орудовать собой Ангела Циглер выучилась столь же искусно, что скальпелем. Годы тренировок, ошибок и практических уроков врезали ранее противоестественное, низкое, пугающее в ее натуру так, что швы зажили, как не было. Она пожала достаточно скользких рук и поцеловала достаточно пустот над чужими щеками, чтобы понимать, насколько высока цена оплошности.        Тем сложнее признать, что она все же оступилась.        Позволила затуманиться ясному разуму, перекоситься стрелке приоритетов, вероломно смять клочком бумаги пелену внешнего спокойствия и — чему нет прощения — упустила момент, в который все начало рушиться.        Вместо того перед ней стоял осторожно заправленный под атласный жилет малиновый — торжественный — галстук, жесткий пиджак, под которым едва ощущается настоящее человеческое тело, начищенные туфли с твердым каблуком, какие подошли бы для степа. Не то чтобы доктор О'Доран обычно отличалась неподготовленностью к публичным мероприятиям, но этим вечером превзошла саму себя. Циглер поздно поняла, что это неспроста.        Слишком много важных людей под одной крышей. Слишком много возможностей, упускать которые непозволительно, если не сказать глупо.        Циглер все понимала. Каждое щупанье рук, отточенный жест, выверенную до миллиметра и оттого еще более тревожную извращенность улыбки, точно доктор О’Доран не человек вовсе и человеческие эмоции ей чужды. Лишь одно осталось без объяснений: собственная реакция на то, как виртуозно коллега лавировала среди сильных мира сего, при этом обделяя вниманием Ангелу.        Несколько раз она оказывались совсем близко, в паре шагов, но мягко сворачивала в сторону. Зато каждые десять минут бегала к Рейесу, улыбалась, смеялась, блистала.        Ангела встряхивает головой. Она не должна чувствовать себя так.        Ни завидовать, ни злиться, ни чувствовать вообще ничего. В конце концов, какое ее дело? Пусть генетик развлекается, как может.        Девушка пытается — честно пытается — составить стройный ряд из мыслей, но те разлетаются снова, точно карточная колода в руках фокусника, и остается лишь наблюдать собственное падение. Потому, стоит Мойре наконец покинуть залу, Ангела идет следом, как зачарованная.        К ее удивлению, генетик забирает вещи из гардероба. Прошло часа два — праздник в разгаре. К чему такая спешка?        Поступью, близкой к бегу, насколько бежать позволяют шпильки каблуков, Циглер подбирается к ней в упор.        — Уже уходите?        Незаинтересованная в компании, О'Доран отстраненно кивает.        Мигом спадает натянутая в попытке сгладить положение улыбка. Ангела окончательно перестает понимать ее. Как же инвесторы? Они всем там — в высокой налитой музыкой зале, от стен которой отскакивает эхо нескончаемого неживого смеха, а генетик, не удосужившаяся раскланяться, топчется у двери.        Не проронив ни слова, та разворачивается, и Ангела окончательно перестает понимать себя. Она хватает женщину за грудки и твердо просит об одном:        — Забери меня.        В голубых глазах ни тени сомнения. Или доктор Циглер первоклассно научилась скрывать свои страхи, во что генетик верит неохотно. На этот раз цюрихская пташка говорит прямо. Может, и Ад замерзнет?        Мойра отходит в сторону, освобождаясь от хватки. Оправляя рубашку, она смотрит на коллегу сверху вниз и бросает каждое слово с такой брезгливостью, что становится не по себе:        — Вы не в своем уме.        — Может. Но не вы говорили, что каждый сам несет ответственность за свои действия?        — Мне, безусловно, льстит, что вы слушаете, когда я говорю, — она пригибается, продолжая шепотом: — но я не собираюсь участвовать в вашей маленькой игре.        — Я не играю с вами!        В ее выражение возвращается привычный щенячий взгляд. О'Доран никогда не думала, что купится на такое, но остается на месте.        Такие романы плохо кончаются — притом для всех — либо не кончаются по-настоящему и остаются камнем сразу на двух шеях, свернутых под их весом. Любая романтика мигом опадает, стоит рациональности вступить на сцену. По крайней мере, генетик упорно убеждает себя в этом.        — Как угодно. Хорошего вечера.        В не присущей себе требовательности Циглер обвивает чужие плечи. От нее всегда тепло, и дело не только в разнице температур. Это сбивает с толку. Однако говорят, что змею на груди пригревают, а не наоборот.        Мойра пропускает миг, в который поддается и склоняет голову для поцелуя. Ангела целует рьяно и пылко, не осторожничая, только без конца переминается с ноги на ногу, не в силах так долго стоять на носках. Поэтому О'Доран мягко отталкивает ее, поддерживая за талию. Будет очень жаль, если светило медицины ушибется.        Убрать руки с ее талии оказывается сложнее, чем представлялось, но Мойра пересиливает себя.        — Ты не понимаешь, что делаешь.        — Ты права. Но делаю я то, что хочу. Этого не достаточно?        — Если ты так ставишь вопрос... — Мойра замолкает, неуверенная, стоит ли продолжать. На губах сохраняется вкус чужих напористых губ. — Собирайся. Я подожду на парковке.        Не дожидаясь ответа, О'Доран уходит прочь.        Теплый летний ветер перебирает пряди волос, как будто собирается заплести из них косички. Легче не становится. Мойру не отпускает тысяча подозрений и вопросов, тысяча упреков самой себе и своей дорогой коллеге, отказать которой теперь будет невежливо. Женщина невольно прыскает смехом. Невежливо, как же. Невежливо — ни с того, ни с сего соскальзывать с “вы” на “ты”, расшатывая без того хрупкую границу деловых отношений. По крайне мере, это выглядит так, если забыть ту часть, в которой О'Доран звонит коллеге посреди ночи, чтобы не пить в одиночестве снова.        Циглер действительно приходит. Ей потребовалось всего пятнадцать минут — Мойра почти поражена. Под погибающим солнцем шелк ее платья меняется с нежно-кремового на яркий рыжий. О'Доран не в силах решить, к лучшему ли эта перемена.        Остерегаясь лишний раз задеть и без того волнующуюся девушку взглядом, она открывает для той пассажирскую дверь. Ангела покорно занимает отведенное место. Вместе с дверью захлопывается что-то еще, книга ли с окончившейся историей, шкатулка ли с секретом, о котором не положено знать лишним ушам и глазам, но Циглер чувствует это.        Без объяснений Мойра везет ее прочь. В салоне, обшитом стремительно трескающейся темной искусственной кожей, которую сложно представить в лучшие для нее времена, стоит будто бы священная тишина, которую ни одна не решается нарушить. Здесь все выглядит состарившимся от времени, но не от человеческого вмешательства. Нет ни забитых в дверях чеков или кофейных стаканов, ни фотографий на передней панели. Наверное, даже бардачок пуст. Выражение ли это чистоплотности хозяйки или нечто иное, более глубокое, Циглер понять не может.        Городской ландшафт сменяется изумрудным пригородом. Тут же девушка припадает к стеклу. Все это: тонкие, каждый раз борющиеся с ветром как в последний, с общипанными вершинами березы, пышные ивы, клонящиеся к самой земле, дребезжащие под колесами мосты, накрывающие крохотные речушки, больше походящие на ручьи, ей знакомо. Ведь она проезжает этот путь изо дня в день.        — Где мы? — спрашивает Ангела, надеясь на другой ответ.        — Не помнишь собственного дома? — впервые за вечер женщина улыбается. Ее улыбка больше походит на оскал. — Похоже, отдых нужен тебе больше, чем я думала.        — Нет. Я не хочу домой. — “Не хочу провести остаток дня в гнетущей пустоте”, что было бы вернее. В отчаянном желании понимания Ангела оборачивается к Мойре, но та отмалчивается. — Мойра?        Женщина делает вид, будто сфокусирована на дороге. Будто не знает этого маршрута как текст своей последней исследовательской работы.        Ангела опускает взгляд. Острота колен Мойры проглядывается даже сквозь одежду. Не удержавшись, девушка складывает ладонь на ее ногу. Ткань брюк покорно мнется под пальцами, а стоит надавить — отдает теплом сокрытого за ней тела.        Реакции не поступает. Тогда Ангела скользит выше, до пояса, и выдыхает, когда О'Доран внезапно вздрагивает. Хочется коснуться живота, боков, обозначить небольшую грудь, но вместо того Ангела обводит края широкой бляшки, а затем тянет ее на себя, как любопытный ребенок, не ведающий, к чему приведут его поступки.        Ремень дается не так легко. Приходится помочь себе второй рукой. Усилия стоят того — по салону проносится характерный звук, никогда не представлявшийся Циглер настолько приятным. С интересом девушка ведет ниже, под тесное белье. Пальцы проходят туго, выходят — так же. И с каждым разом Мойра дрожит ощутимее, как будто плавится под рукой.        — Прекрати, мне нужно вести машину, — говорит она сквозь зубы, едва удерживаясь от стона. Ее давно не трогали так, медленно и аккуратно, изучая. Она давно не позволяла трогать себя так, остерегаясь, что это приведет к абсолютно не нужной привязанности.        — Тогда остановись, — Ангела дышит ей в шею, выпрашивая заветную каплю внимания, но руку отводит.        Скрипучий звук надолго стрянет в голове. Ангела не сразу понимает, что машина остановилась. Только чувствует тяжелую ладонь на спине.        Наконец Мойра смотрит на нее. Солнечный круг за ее головой точно нимб. От такой картины трудно оторвать взгляд. Ангела не пытается.        Через коробку передач она тянется к женщине, но та упирает ладонь ей в горло:        — Так будет неудобно. Дай мне секунду.        Ангела исполняет просьбу по-своему: она вылетает из машины, чтобы оказаться с другой стороны и распахнуть водительскую дверь.        Мойра поворачивается к девушке всем телом, мутно, но с привычной уверенностью обводя ее взглядом. Циглер ставит свою лицензию на то, что в ее глазах эта женщина рассматривает собственное отражение. Такая гордая... Но стоит раздвинуть полы рубашки и жарким дыханием толкнуться под пупок, как она резко затыкает рот кулаком. Ангеле это дороже волочащегося по земле платья.        Она не думала, что это произойдет так. Что сухая трава защекочет голени, что солнце станет прицельно бить по спине, что накладные ногти упрутся в загривок, прижимая так близко, что вздохнуть получится с трудом. Но ей нравится.        Каждое искреннее дерганье, каждая капля пота, скатывающаяся по впалому животу, каждый с трудом выуживаемый стон. Мойра тиха и сдержана, как и всегда, и оттого любой испускаемый ею звук раззадоривает сильнее.        Скоро у Ангелы сбивается дыхание. Краем глаза она замечает торжествующее выражение Мойры — раскрасневшейся, всклокоченной и разморенной, но все еще крепко прижимающей девушку к себе. Ей точно ничего не делается — и это злит.        На зло Ангела толкается глубже, трогает везде, где только хочет, скрючивает пальцы в попытке достигнуть самого сокровенного. Растрепанные волосы липнут к взмокшей коже. Бороться все труднее.        Мойра впивается ногтями ей в плечи, чтобы девушка сдала назад, шумно выдыхает, и с каждый таким выдохом оказывается все ближе к концу. Скоро она дрожит уже вся, рвано и часто, так, что Ангеле приходится крепче держать ее под бедрами, и в воздухе рассыпается череда томленых стонов.        О’Доран откидывается на спину. По белесому животу, жадно усыпанном веснушками и багровыми поцелуями, тянется янтарный луч. Кажется, что он осязаемый. Густой и тягучий, как мед, коснешься пальцем — частичка его останется на подушечке. С осторожностью девушка проводит над ним ладонью, едва задевая невидимые волоски на коже. На ее передвижения Мойра отзывается недовольным ворчанием, побарывая утихающую дрожь. Ей требуется еще несколько мгновений спокойствия, чтобы сесть.        — Если в этом и был твой гениальный план, — ее голос трещит догорающим костром, а рукам требуется усилие, чтобы вернуть брюки туда, где им следует быть, — ты могла бы сказать раньше.        — Как будто ты бы мне поверила.        — Теперь придется.        Ангела смеется, чувствуя тяжесть чужой руки, такой же веснушчатой, как Мойра под одеждой, над своей.