Не навреди

       Сохнут сомкнутые губы. Слова кончаются. Мойра использовала каждое из них, выправила под себя, как покореженный металл, обтрепала настолько, что теперь не в силах узнать ни единой буквы. Говорить для нее — не нужда, а обязанность. По плечам — четкие отпечатки звеньев, спадающих до пола. Ангела, того не ведая, тянет за последнее и заливается смехом, как журчали венецианские фонтаны.        Кончается терпение. Мойра пленницей косится на двери и подносит к самым глазам наручные часы. Не чтобы свериться с тонкими стрелками, грозящимися обломиться, но чтобы взгляд не скользнул к ключу в замке чужих беспокойных рук.        Саму себя раздражая, Мойра лихорадочно моргает, будто в глазах песок. Крепче и болезненнее смыкаются веки, размыкаются — дольше. Она оправдывается дурной привычкой, подхваченной, верно, от капитана. Ангела соглашается, хотя обе знают — привычки поддаются контролю.        С ученым видом Мойра давит их, топит в меньшем зле — более безопасных, более приятных, более полезных, — с хрустом надламывает.        Когда Циглер пытается сохранить последнюю, Мойра просит ее не думать об этом.        Ангела старается. Выключает новости, игнорирует заголовки газет, обрывает разговоры бывших друзей. Что было в Венеции — останется в Венеции.        Она старается настолько честно, что не замечает, как над кабинетом О'Доран исчезает именная табличка.