Не навреди

       С главной улицы они съезжают вниз. Куда-то бесконечно вниз, за грудящиеся серые коробки домов с прорезью отсветов окон, перед которыми октябрьские ветра теряют всякую силу, туда, где дорога пропадает совершенно. А Мойра ее находит. Каждый раз. Так легко это у нее выходит: что медь ржавых заборов обогнуть по периметру, что колесами велосипеда новую тропу проложить. Кажется, по волшебству. Может, помогает знаменитая национальная удача, может, старые, десятки раз погнутые и выгнутые обратно очки в овальной металлической оправе. Их бы отправить давно на блошиный рынок, а они на прежнем месте красуются. На носу Мойры, без того холодном вечно, остаются прохладным касанием и за ушами приглаживают ворох рыжих прядей. На это Ангеле остается разве что вздыхать украдкой, лишь бы себя не выдать: ей так, уверена, никогда не сделать. Не позволят. Ни вечно бодрствующая совесть, ни Мойра. И слово — указ — второй Ангеле куда важней. Страшней.        Особенно когда она замечает, как Мойра на повороте едва о стену не протирается коленями. Такими тощими, Господи, угловатыми и со свежими пластырями, которых Ангела с недавнего времени носит целую упаковку в портфеле. Еще не начатую, но знает, если так и дальше пойдет, то скоро придется открыть.        Еще скорее они пересекают два перекрестка разом под мигающим желтым. Мойре это на радость только — и смеется открыто, беззаботно, довольная, оборачивается тут же, чтобы реакцию на свои старания получить, а в ответ ей... Ничего. Нет. Хуже, чем ничего. Ангела лицо прячет, к ее спине прижимаясь до того, что кончик носа сминает о жесткий твидовый пиджак и следом замечает, как Мойру потряхивает едва. Наверное, снова от смеха. Что здесь, хочется спросить, подбородком ей в плечо впиваясь намеренно с силой, такого смешного? Да только мысль Ангела отбрасывает так же резко, как вспоминает учительницу по алгебре и ее вечные вопросы, от этого отличающиеся мало.        «Что смешного? Может, поделитесь со всем классом, мисс Циглер?» Та бы рада, да только, видно, домашнее задание выполнила плохо и потому недоумевает: делиться — чем?        Тем, что разбираться с логарифмами стало куда проще, что поняла всю прелесть дальних столов в кафетерии, что из всего лексического минимума по английскому выучила одну фразу — «может, поотсутствуем?» Или что благодарности за все это отвешивать стоит не ей вовсе, а одной иностранной ученице с больно уж длинным носом и тихими бурчанием по поводу и без? И в этот раз без него не обошлось.        — Ненавижу это место, — сказала Мойра минут двадцать назад, зевоту выпуская в столешницу парты. — Лучше бы поехала домой, домашку делать.        Ангела согласилась.        Правда едут они далеко не домой, когда знакомую улицу проезжают насквозь, а домашка в портфеле мешается с бумажными пакетами сэндвичей и яблок, термосом самого крепкого черного чая «без шуток» и кое-как поместившимся пледом, который упорно пытался вытолкнуть остальное. А Мойра — его.        На копошения Ангелы в портфеле голову склонила к плечу, как ее доберман делал от любопытства, и глухо усмехнулась: «Это, — спросила Мойра, пальцем без зазрения совести в цветастый кусок ткани тыкая, — тебе зачем?» Ангела было губы раскрыла, чтобы снова взяться за объяснение простейших вещей, сказать, как она голодна, как устала, как, должно быть, устала сама Мойра. И вообще, как хотелось нестерпимо сделать хоть что-то нормальное во время их отсутствований. Один разочек. Пожалуйста.        Да только так и замолкла и от дела оторвалась.        — Ладно, — вздохнула Мойра, и ее плечи медленно опустились, как скалы вековые откололись, а вместе с собой чуть оттянули вниз ворот рубашки. А под ней Мойра белая такая, страх взял... — Давай его ко мне, дурочка.        — Вот уж спасибо!        А Мойре хоть бы что сделалось от этого упрека. Хоть бы плечи поднялись предупредительно или пальцы взметнулись очки деловито поправить, хоть бы чем она выстрелила уже, словом ли, смешком ли, чтобы Ангела поняла резко и однозначно: все! Хватит! Только вот у Мойры на языке одно непременно — дурочка. На нее разозлиться бы, выяснить, что это за «дурочка» и откуда взялось, а звучит славно так. Сладко.        Так же, как увиливания от простого «куда поедем?», как тетрадка с готовыми упражнениями, которую ближе к Ангеле подставляет без просьбы, как по утрам всунутый в руки крендель, потому что «я такое не люблю». Как тишина в ответ, когда Ангела признается, что любит она. Как потом тихое, неровное, как если бы его из пианино выдавливали и по клавишам не попадали от неопытности, «я знаю».        — Ты дурочка! — следом хохочет Ангела. В ее смехе все: и победа, и мечта, и во — много раз тонче — треск стекла тогда, на химии, когда выяснилось, что мисс Циглер боится даже зажженной спички. А теперь позволяет себе с огнем играться!        Не то чтобы Мойра протестует, когда на руки Ангелы, обнимающие тесно, мягко опускается собственной и крутит педали еще быстрее.