Не навреди

       — Гори оно все синим пламенем! — бурчит Мойра себе под нос и из пачки выдергивает черт помнит какую за этот вечер сигарету, предшественники которой полнят импровизированную пепельницу из жестяной банки до краев. Отец вряд ли будет рад найти ее в гараже на утро, а Мойра... Ей плевать.        Она, будто действительно собирается так беспечно выплюнутое желание исполнить, тянется за зажигалкой. Та щелкает раз, второй, но под напором торопливых рук сдаваться никак не хочет, выпуская в воздух искры. Оно и не нужно: Мойре едва ли есть дело до того, чтобы надышаться дымом и не обжечь в процессе руки. Она курит-то только так, по приглашению, одно из которых пришлось бы сейчас кстати.        Хоть от друзей, хоть от недругов, да даже от усердно игнорируемой девочки из параллели, которая так и норовит если не на перекур за школой позвать, то прямиком к себе домой. Бедная. Ей бы понять наконец, что Мойре интересно одно — латынь. Страшно — тоже.        Ведь стоит на мгновение сомкнуть веки, как перед глазами стоит она. Магистра [учительница] — надо же, что выдумала! — Циглер.        Она учит подрываться с места, когда все же является на урок, и на свое пришествие реагировать по-бойскаутски звонким «Salve, magistra!» [Здравствуй, учительница!]. Еще их новая магистра любит ставить документалки на весь урок, во время контрольных повисать над плечом, нашептывая столько подсказок, сколько нужно, чтобы хотя бы до среднего балла дотянуть, и убеждать своих учеников, что им дозволено столько же, сколько Юпитеру, если не больше.        Но одного Циглер не учла: Мойре на все это плевать.        Просто системе образования еще не удалось повиснуть на ее шее веревкой, чтобы каждое «удовл.» с плюсом по латыни камнем тянуло на дно. Такие дела.        Кажется, однажды так Мойра своей магистре и говорит. Ну, или почти. Циглер, эта легкость невероятная, которая одним ухом здесь, а вторым слушает с другого ряда, переспрашивает. Тогда Мойра терпеливо повторяет, отчего-то вспыхнувшее лицо скрывая за учебником. А в ответ вместо желанного игнорирования получает... дополнительное задание. Выяснить, в какой книжке Воннегута персонаж сказал какое-то там крылатое выражение.        — Поставлю три балла, — добавляет Циглер, как бы ненароком касаясь чужого плеча.        Ее ладонь Мойра, конечно же, резко стряхивает. Что до задания... Его хорошо бы забыть тоже. Ведь это глупость, сущая ерунда и повод для жалобы за ученический произвол! Разве что возможность увидеть, как с лица Циглер соскользнет ее эта постоянная надоедливая улыбка, определенно стоит капли старания. Еще — ночи, проведенной за чтением.        Вот только Циглер, заслышав об открытии своей дорогой ученицы, улыбается лишь шире. Ярче. Невыносимее. А потом предлагает Мойре поговорить с учительницей литературы о каком-то там проекте и добавляет, что непременно пойдет с ней тоже.        Мойра хочет предложить ей терапевта.        Для чего эти пляски с гуманитарными псевдонауками, если она решила наверняка, что уж ей-то это никогда в жизни не понадобится? И ладно бы дело было только в предмете. Так нет! Будто мало было перед сном вместо овец представлять окончания времен — o, s, t… o, s, t... — что в разы хуже любого сонного паралича, вдобавок им в учительницы подсунули ее. Девочку, которая только-только из университета выпала и оказалась в школе, между прочим, не последней в городе исключительно по закону настолько же древнему, как человечество, — по закону кумовства. Так Мойре кажется. Так все становится предельно ясно.        Например, вечные магистровские опоздания, латынь, сквозящая через слово, готовность отозваться на каждый вопрос, пусть тот к учебному процессу не имеет никакого отношения, и в ответ никогда не сделанное домашнее задание. За последнее Циглер едва ли ругает. И это еще одна черта, которая делает ее невыносимой, безответственной, доставучей!.. Очаровательной?        У Мойры определенно проблемы. К сожалению, о них вспоминается к концу года, когда перед глазами оказываются сто двадцать крылатых выражений, которые нужно знать от зубов, и никакой приставучей Циглер в поле зрения.        Лучше бы, конечно, наоборот.        Лучше бы эта никакая не настоящая учительница над плечом выросла вдруг, шепотом ударила под ухом, на него говоря очередное наставление, и скрылась из виду так же быстро, как всегда. А потом бы вернулась. И возвращалась бы она снова и снова, пока Мойра, как просят, как убеждают и приказывают, наконец, не взялась бы за голову. А та в тетрадь заглядывает редко и улыбается про себя: не возьмется ведь. Как можно у дорогой магистры отнять возможность своей старательно терпимой ученице помочь?        Наверное, поэтому Мойра решается на то, чего не сделала бы никогда в жизни. Она просит помощи.        Конечно, ни капли в том не признается, предпочитая сложить вину на других. Например, на администрацию школы, раз по составленной программе уроки латинского подошли к концу еще в начале месяца, на недостаточное время для подготовки и на уважаемую магистру тоже. А что? Сама говорила: «Я всегда готова вам помочь». Мойра ее обещания забывать просто так не намерена.        Как и в письмо вталкивать с десяток латынских — этот проклятый язык она называет исключительно так, зная наперед, что взамен непременно получит укоризненный и вместе с тем до чего смешной взгляд, — слов, формальностей и следования банальной субординации.        Но КПД уверенно продолжает держаться на отметке ноль, раз над набором букв Мойра сидит с получас. Проклятье.        В два ночи вторника тратить время никак нельзя, но с Циглер, этой противной, приставучей Циглер, начинает забываться о не менее ужасном тиканье часов в комнате и о дате контрольной тоже. Это она так издевается, глядя пусть даже с аватарки на почте. А Мойра смотрит, определенно, слишком вымотавшаяся, чтобы отвести взгляд, и понимает, что одного не отнять: Циглер красива. И хитра, как змея.        В этом Мойра уверена столько же, как в том, что ей дорогая магистра дозволит куда больше, чем любому другому человеку, Юпитеру и всему несуществующему пантеону вместе взятому. Поэтому к невнятности письма она добавляет что-то насчет «послушать крылатые» и отправляет. Без сожалений.        Они настигают Мойру позже, когда ноутбук оказывается выключенным, но сон все не желает идти. И кажется: вот он, конец! Это Циглер ее довела, измучила, победила! Об этой ведьме с глазами прозрачнее венецианских каналов забыть бы, чтобы ни шанса на злорадство не оставить, да только не получается. Не хочется. Ни спать, ни дышать, ни уж точно возвращаться в стены этой проклятой школы, где каждый, пусть даже раскрошившийся кирпич носит на себе касание Циглер. Мойра смеется, с натруженным хрипом выпуская из легких воздух: если подумать, она тоже. Ведь, невольно вслушиваясь в ритм собственного сердца, она понимает, что его стук в одно складывается: «Ан-ге-ла».        Еще бы та услышала и решила проверить почту чаще раза в год.        Как говорили римские умники? «Пока дышу, надеюсь»? Мойра близка к тому, чтобы дыхание задержать, насколько сможется, лишь бы постоянно не проверять электронную почту.        А потом, где-то после ужина, случается чудо. Не то госпожа судьба решает вернуться к своим прямым обязанностям и помочь смелым, не то Циглер просыпается от дневного сна или чем там она может быть занята, что, конечно же, во много раз важнее работы. Мойре все еще плевать. Гораздо важнее, что помимо двух сообщений в диалоге она замечает аудиофайл.        В ответ Циглер не увидит ни благодарности, ни попытки изначально обреченный на неловкость диалог продолжить. Она вообще больше ничего от Мойры не услышит. По крайней мере, не раньше дня контрольной.        Потому что едва ли та найдет слова и силы объяснить в первую очередь себе, почему реакцией на обыкновенную деловую переписку становится тут же вытащить из-под груды учебников ту самую невезучую, вечно мятую тетрадь по латыни и стащить с полки наушники? Наверное, правда в том, что Мойре действительно плевать на все, кроме выходок ее дорогой магистры. Кроме того, как на записи Циглер здоровается только с ней, как говорит хоть и ровно, а волнение — сомнение? — шелестит в ломкости дыхания. Как она вдруг запинается, замолкает на страшную едва ли секунду, за которую Мойра прищуренным взглядом впивается в причину всех зол и, может быть, какого-никакого добра, написанную кривым почерком: «Quod licet Jovi, non licet bovi» [Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку]. А затем она смеется.        Кажется, это первый раз, когда Мойра готова со своей магистрой согласиться: это полная глупость.