Холодные руки

Пожалуйста, не умирай, Или мне придётся тоже. Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже.

Лампочка мигает, а потом гаснет совсем. Теперь в палате темно. Модестас вздрагивает. Полудрема, в которой он находился всего несколько минут, отступает. Ему спать нельзя, потому что сейчас спит Сергей. Паулаускас боится, что, если он уснет, Белов не проснется. Глупый детский страх. Но он парализует литовца, и Модестас ничего не может с собой поделать — ему страшно, что Сергей лежит рядом с закрытыми глазами и молчит. Белов спит тихо, и Паулаускасу кажется, что он умер. Каждый раз он долго смотрит на его медленно поднимающуюся грудь, затаив дыхание и напрягая зрение. Но различив в темноте его дыхание, успокаивается. А потом снова ловит жадным взглядом его пульс в бьющейся на шее жилке и снова ненадолго затихает. В палате темно от того, что на улице уже давно сумерки. Больница закрыла свои двери для посетителей, уснула. Тишина. Лишь изредка гремят капельницы, которые медсестры катят по коридору, да раздаются стоны больных. А Сергей лежит на спине, белый, как мел, — с руками, лежащими ладонями вверх на белой холодной простыне. Лежит и молчит. Ни стона. Ни вздоха. — Удобно тебе? — Паулаускас поправляет Сергею подушку. Он знает, что Белов его не слышит и тем более ему не ответит, но все равно тихо говорит ему что-то успокаивающее. — Не надоело тебе лежать здесь? — в своей привычной грубоватой манере ворчливо спрашивает Паулаускас. — Ты тут, мы там. Без тебя. Не стыдно? Сергей будто бы вздыхает сильнее — как будто даже виновато вздыхает, всей грудью, — и Модестас в трепете замолкает. Нет. Показалось. Белов все такой же равнодушно-спокойный, как и раньше. — Гаранжин сегодня рассказывал про Шуру. Ему операцию сделали… …Сергею тоже сделали операцию. — …он скоро бегать будет. А Сергей? А Сергей, дай Бог, смог бы еще ходить… Вот он — шанс! Лучшие врачи лучшей клиники Москвы. Долгожданная операция. Колени совсем скоро перестанут болеть. А в итоге… Заражение крови. Температура, которую долго не получалось сбить, вмиг осунувшееся и посеревшее лицо Белова, вздувшиеся вены, выпирающие из-под молочно-белой кожи. Идет борьба за его жизнь, а если повезет, и за ногу — есть риск ампутации, и даже хорошо, что Сергей так много спит и не слышит того, о чем шепчутся врачи, стоя над его постелью. Долгое лечение: бесконечный сон, лекарства, переливание крови. Ваня Едешко — их кудрявый талисман игры — дал свою кровь. Еще и пластинку в палату принес, ту самую, которую хотел подарить Сергею тогда в баре, и которую Белов тогда не взял. Палаускас был благодарен Ване, поэтому злился на него больше, чем на остальных. Ему было обидно, что у них с Сергеем разная группа крови. Модестас бы все Белову отдал, не только кровь, но и всего себя, без остатка. Неподвижно лежащая рука Сергея дрогнула. Снаружи — из коридора — послышался скрип отворяемой двери, а вслед за этим раздались мягкие шуршащие шаги. Ночной обход. Модестас сжимает ладонь друга и, наклоняясь к нему, шепчет: — Я приду через час. Паулаускас знает, как выйти из палаты так, чтобы его не заметили. Знает, где переждать обход врачей. Если его обнаружат и выгонят, он знает, как пробраться в палату снова — по пожарной лестнице, через окно. Да и лестница не понадобится, палата Сергея расположена на первом этаже, а Паулаускас легко дотягивается до высокого окна. И руки у него сильные. Подтянется, перекинет ногу на подоконник, и вот он уже в палате. А знает он это все потому, что ночует рядом с Сергеем. Днем он не может быть с ним долго. Днем тренировки, отменять которые никто и не собирался. Тренировки без Сергея. Это даже звучит неправдоподобно, и поэтому Модестас каждый раз говорит себе и другу, что этот день — последний день, когда он приходит к нему в больницу. Что завтра его выпишут. И на следующий день он приходит снова. Модестас крепче сжимает холодную руку Сергея. Он принесет завтра новую лампочку и сам ее вкрутит. Даже стремянка не понадобится. — Чтоб к игре со шведами как новенький был, понял? — угрожает он Белову и долго еще не может заставить себя уйти. А Сергей лежит на спине, белый, как мел, — с руками, лежащими ладонями вверх на белой холодной простыне. Лежит и не знает, что от его жизни зависит жизнь еще одного человека.

Пожалуйста, только живи, Ты же видишь, я живу тобою. Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою.