Искупление

«Проклят гнев их, ибо силён; и ярость их, ибо тяжела» — Ром, а ты веришь в Бога? Рома недовольно зашевелился. — Залез-таки в мои книги… Если Бог есть, то ему определённо похуй, верит ли в него отдельно взятый алкаш. Олег смутился, но только на мгновение. — Ну мне же интересно. Ром, ты только одно скажи – а почему именно Тора? У христиан ответы закончились? Заговаривая зубы, он осторожно скользнул ладонью под одеяло, нащупал тонкое колено, постепенно пробираясь по бедру всё выше. Рома вдруг резко накрыл его руку своей горячей ладонью – как бабочку прихлопнул – переплёл пальцы. — У христиан вопросы неинтересные. А если серьёзно – в своё время жидок подсиропил. Это был долгий перегон до Владивостока, середина тура, и резаться в карты уже подзаебало, поэтому мы прибухнули и начали по кругу рассказывать охуительные истории. Мирона развезло больше всех, и начал-то он, как обычно, с рассказов, как тяжело было умненькому еврейскому мальчику бороться с этим сложным миром, а закончил какой-то дикой поеботой про свою избранность по праву рождения, мол, он всегда знал, что всего добьётся, потому что еврейский Боженька на его стороне, так и в Библии написано. Я просто захотел узнать, что думает сам еврейский Боженька по этому вопросу. Олег иронично хмыкнул: — Ну да, ну да, история Мальчика, который выжил и выебал всех в рот… Неслабо он спекулирует этой темой. — Он охуенно спекулирует этой темой, – спокойно парировал Рома. – Но речь сейчас не о жидке и его сексуальных комплексах. Да, я читаю религиозную литературу. Жить, Олеж, пиздецки скучно, это я уже знаю, теперь надежда только на смерть. Русло, в которое свернул разговор, определённо перестало нравиться Олегу, но остановиться он уже не мог. — То есть вот такой ты видишь выход? Заигрываешь со смертью? Рома беспечно пожал плечами. — А чего с ней заигрывать? Все там будем. И не ссы, Олеж, я буду здесь столько, сколько мне захочется. А Смерть сидела на его левом плече и насмешливо качала головой…

***

Их лофт осиротел как-то сразу и весь: всё так же крутились люди, все вещи лежали на своих местах, но появилось то самое ощущение отсутствия. Чика, лукавая кошачья женщина, превратилась в апатичный валенок с тусклыми стекляшками глаз, но стоило Олегу в приступе безысходной боли выплюнуть бившее под дых имя, как она тут же пришла в страшное возбуждение, оббежала весь дом, тыкаясь в углы, заглядывая под кресла, вскочила на подоконник, пытаясь кого-то рассмотреть в зыбком питерском тумане. Олег мягко снял её с подоконника, подхватив под тёплое брюшко. Бедная моя девочка, да ведь мы оба сходим с ума, собирая его тени по углам… В последнее время Денис начал вести осторожные подготовительные работы, мягко намекая, что не стоит превращать Ромину комнату в храм памяти, но наталкивался на молчаливое яростное сопротивление и отступал. Олег пока был не в состоянии даже впустить в свою жизнь гибельную безвозвратность глаголов прошедшего времени, разорение же Роминого гнезда значило окончательно и бесповоротно признать его отсутствие. Невозможно перестелить эту постель, в которой, кажется, ещё осталось накопленное ими обоими тепло, невозможно убрать его рисунки – они ведь ещё не закончены. Не глядя, Олег вытянул из стопки книг первую попавшуюся, наугад раскрыл страницы. «А ты иди своим путём, навстречу концу. Ты обретёшь покой, но после встанешь, чтобы встретить то, что суждено…»

***

— Я думаю, что в Аду ты бухаешь, куришь кальян и сидишь в раскалённом котле с Гитлером и шлюхами, – доверительно сообщил Астапов. От такого прикладного религиоведения Олег чуть языком не подавился. — Дениска, я прям стесняюсь спросить – а наказание тогда в чём? — Ну не знаааю, – в поисках поддержки Денис оглянулся на Рому. – У святош в Раю оно ведь точно как-то по-другому, а, Мертвец? Рома одобрительно кивнул. — Истину глаголишь, Диса. Хотя мне нравится хитрожопость наших предков – и монетки на глаза, чтобы дать на лапу Харону, и индульгенции, и подаяние убогим… Любые деньги, лишь бы черти в жопу не драли,– он весело подмигивает Олегу. – Бро, когда я сдохну, кинь мне пару баксов в карман, ладно? Они с Денисом радостно смеются. А Олег пытается понять, почему так сдавило грудь.

***

Их мир рушился, умирал; шатался на подламывающихся лапах, а рухнув, грозил придавить их обоих к чёртовой матери. Олег не помнил, кем они были друг другу раньше, и не хотел знать, кем они будут потом. Они постоянно трахаются. Это безумное, трогательное в своей нелепости желание прожить жизнь до донышка, нажраться впрок этого плотского, греховного, пока не полезет обратно. Они постоянно трахаются. Рома просто жаден до удовольствий, ему всегда мало, ему в нежности душно. Олег просто пытается собрать себя в единое целое, пока не… Дальше думать страшно. Они постоянно трахаются, потому что не знают другого способа сказать «люблю». Рома ночами курит в форточку, пытаясь затоптать ощущение чего-то куда более страшного, чем собственная смерть, которая его никогда особо не волновала. Олег просыпается среди ночи и слепо нашаривает Ромину руку, зацеловывает шею, гладит плечи – ты здесь, ты рядом, на расстоянии тепла. Рома, проснувшись, вместо привычного ворчания про ванильное пидорство, смотрит на него с нечитаемой тоской. И от этого хочется плакать.

***

Как и обещал, Олег кладёт на могилу деньги. Это не взятка, это не милостыня. Это замена моя, это подмена моя, это искупление моё. Моё искупление. Сжалься над ним. Пожалуйста.