мак

Всё это покажется странным, но. Чанбин умеет улыбаться так, что исцеляются смертельно больные, и мёртвые встают с постелей и продолжают любить. Чанбин умеет улыбаться так, что самоубийцы влетают обратно в окна и делаются самыми страстными проповедниками Жизни. Чанбин умеет улыбаться так, что некоторые мальчики вспыхивают сухим осенним костром, прогорают дотла, и, едва справляясь с собой, отчаянно возрождаются из этого пепла. Хорошо, так хорошо, что он почти не улыбается так. Потому что некоторым мальчикам всё ещё хочется жить. Одному мальчику. Чанбин ещё умеет так хмуриться, что мальчику и в петлю лезть не нужно – и без неё становится совершенно невозможно дышать. Чанбин умеет так хмуриться, что даже в летнюю жару мальчика пробирает озноб, и холодно становится почти нестерпимо. Чанбин умеет так смотреть, так смотреть, с таким презрением, что от красоты мальчика не остаётся ничего, одни насмешливые воспоминания, словно выдуманные, за которые так стыдно. Чанбин умеет смотреть так, чуть приподняв одну бровь, что мальчику бедному невыносимо хочется обратно домой, к маме, под одеяло, под кровать, под землю. Лишь бы не видеть тёмных недовольных глаз. Если честно, чрезмерно острые реакции на Чанбина – индивидуальный талант и просто супер конёк Феликса. Он в этом спец, лучше всех в мире. Доводить Феликса до самых разнообразных истерик – фишка Чанбина. Возможно даже, последнему это нравится (хотя не поймёшь его – вечно то ли шутит, то ли серьёзно). Потому что никто, никто в целом мире не реагирует на его глупые шуточки, зачастую слишком острые подколы, хмурые мины, брезгливое фырчание и редкие улыбки так, как крошка Феликс. Кто бы сдержался, спрашивается? Вот именно. Чанбин тоже человек. (Но это не точно.) А ещё, Чанбин просто физически не понимает слёз, а Феликс ревёт так часто, так долго и с таким явным смаком, что просто невозможно отказать себе в дополнительном исследовании. Эксперименте. Хм. Феликс ревёт очень часто, но всё равно остаётся зверски красивым, и это тоже порядком подрывает представления Чанбина о реальности. И то, что такое количество слёз не портит красивейшего лица, и то, что он – чёрт возьми! – не в состоянии спорить с этой красотой. Он даже не может хотя бы её игнорировать. Что в Феликсе хуже всего – чрезмерно, запредельно, возмутительно красивые губы, хитрые глазища с бесовскими искорками, длиннющие ресницы, или проклятущие веснушки – Чанбин не знает. И не хочет знать. А ещё, у Феликса голос низкий и густой, умереть, не встать, такой голос, что от него руки мурашками покрываются, и немножко хочется сжать его загривок пальцами, притянуть к себе, и сделать что-нибудь эдакое. Просто ужасно этого хочется, может даже – больше всего на свете. Только за загривок нельзя, и от веснушек млеть нельзя, и ничего остального нельзя, от этого Чанбин бесится и говорит всякое, а Феликс ревёт, запираясь в комнате и долго-долго молчит Джисону в колени. Это тоже бесит, какого чёрта Джисону, чем его коленки такие замечательные? Феликс ревёт долго-долго, и Чанбин чувствует себя неловко. Мучается, мнётся, а потом выгоняет Джисона, уже уставшего, сам садится на край кровати, и мнётся снова. А потом выдыхает через нос, наклоняется вниз, тянет одеяло с головы плаксы, но тот не даёт, и Чанбин, едва живой от всего этого (от себя самого), говорит просто в одеяло: - Хей… Кьюти-бой… ну не плачь. Когда Феликс впервые слышит это дурацкое прозвище, произнесённое так хорошо, за его левым ухом, как у испанской красавицы, за каких-то несколько секунд распускается восхитительный алый мак. Это почти не больно, только щекотно и очень боязно, потому что что же делать с ним теперь? Очень как-то стыдно за этот цветок, большой и сочный, тяжёлый и тёплый, как на солнце нагретый, словно с цветком Феликс теперь голый. Хоть это и первый цветок, но он как-то всегда знал: не россказни, не сказки, сам зацветёт однажды, в самый неподходящий момент, и будет мак, алый-алый, с лаковой чёрной сердцевинкой, с дурманящим запахом. Хорошо ещё, что не на щеке прямо, например, или не на коленке. Глупо только очень. Феликс жмурится, и думает, что не прикрыть его, цветок этот, не оправдать, никак. Он только поднимает осторожно руку и трогает нежные, словно бумажные, лепестки. А Чанбин немножечко слепой. Он улыбается вот так, что некоторые маленькие мальчики тут цветут изо всех сил, а сам ничего не замечает, не видит, или просто не хочет видеть. Ничего не понимает совсем, словно это он – маленький. Когда Феликс осторожно опускает одеяло с головы, и поднимает глаза на старшего, тот смотрит, просто смотрит и молчит. Как идиот. - Я это… ну прости, малой. Шутки у меня, конечно… - Шутки у тебя, конечно, - Феликс кивает, а потом коротко ойкает, когда Чанбин протягивает руку, тянет цветок осторожно, словно украшение с волос снять хочет, и тонкий зелёный черенок послушно лопается с тихим треском. Феликсу ужасно жаль цветка. Чанбину ужасно неловко от всего, что происходит. - Это моё, - говорит Феликс, и голос у него обиженный-обиженный, гуще прежнего, с пронзительной хрипотцой, от которой некоторым невнимательным молодым людям становится плохо с сердцем. Так плохо с собственным сердцем, что его срочно, срочно необходимо отдать. – Верни. Чанбин отдаёт цветок, и Феликс дуется, прилаживая его за ухо, но тот падает и никак не хочет держаться, словно тоже смущается. - Ликс… - Нет. Чанбин хмурится, он всякий раз хмурится, напарываясь на вот такое «нет», не имеющее никакого логического смысла. Что «нет», спрашивается? - Ликс, правда, я не хотел… - Нет. О, с ним не легко. Не легко совсем. Нужно много сил и долготерпения. - Феликс, я… - Нет! Нет. – Феликс даже мотает головой, а потом опять накрывается одеялом с головой, и сопит там. Очень ему жаль цветок, красивый такой, нежный, такой ломкий и такой ароматный цветок. А вдруг как не вырастет новый? И что делать тогда? Даже сфоткать не успел… - Да блин, - говорит Чанбин, и теперь одеяло сдёргивает с силой, и говорит прямо в ухо, вот прямо в ухо, губами до кожи дотрагиваясь. - Прекрати капризничать, Кьюти-бой. – Чанбин, кажется, сердит, и Феликс притихает, перестаёт фырчать. – Прекрати капризничать и повернись сюда. Ухо полыхает, щёки тоже, да и вдыхается так себе, но никогда ещё Феликсу не было так хорошо, как сейчас. - Повернись ко мне, - ещё строже повторяет Чанбин, и Феликс сглатывает, - и я тебя поцелую. - В губы? - Да, - ещё немного, и он, кажется, рявкнет. Поэтому Феликс закрывает глаза и поворачивается, даже на спину ложится и приоткрывает рот, выжидая. А цветок, спрятанный в его ладони пахнет сладко-сладко, и, наверное, будут ещё. Потому что Со Чанбин умеет так целовать, что во всём нутре распускаются маки, алые-алые, так целовать, что весь мир сжимается в песчинку, и хочется жить и кричать, кричать, жить и смеяться, взрываться бесконечно яркой звездой, остаться крохотной точкой, только, пожалуйста – точкой отчёта одного на двоих, м? Чанбин умеет так целовать, что ни капризничать, ни плакать, ни строить из себя ничего не хочется. Только обнимать его за плечи, и цвести, цвести, цвести. OWARI