Пока звучит музыка

Изуку помнит, как говорил своему другу, что его уже тошнит от одного вида пилона, что он ненавидит жадные руки, тянущиеся к его полуобнажённому телу, и голодные взгляды потемневших глаз, обращённых на него. Но Мидория, краснея, осознает, что прекрасно смотрится на серебряном, поблескивающем разными огнями, шесте. Недаром взгляды чуть ли не всех присутствующих в клубе «Лёд и Пламя» обращаются на зеркальную поверхность, на которую аккуратно, почти невесомо, ступают босые ноги миниатюрного юноши с подтянутой фигурой, бледной кожей, усыпанной веснушками, и миртового цвета кудрями. Тодороки, смотрящий на танец Изуку из-за барной стойки, периодически готовящий коктейли и разливающий горячительные напитки, говорит, что Мидорию так любят из-за того, что в нем есть изюминка – он отличается, от всех тех кукол, точно «Барби» в разной одежде, похожих друг на друга, не только тем, что не носит традиционные стрипы и вместо вызывающих стринг в пайетках надевает для танцев ничем не примечательное чёрное белье. В Мидории есть почти неуловимый контраст: очаровательные «кусочки» солнечного света – веснушки на щеках и плечах и отсутствие даже намека на улыбку, большие глаза – переливающиеся в свете софитов изумруды и холодный, безучастный взгляд. Он никогда не улыбается заигрывающе тем, кто тянет к нему руки, кто протягивает деньги; не смотрит в глаза, не подмигивает. Изуку только равнодушно смотрит в пустоту, обнимая ногами холодную сталь пилона, точно прячет ладони, чтобы их не коснулись взмокшие жадные руки, и едва заметно закусывает губу, думая, как он ненавидит это, становясь на колени и завлекающе проводя кончиками ледяных пальцев по своему телу – он только делает свою работу. Я говорил, что Изуку никогда не смотрит на своих зрителей, ему все равно мужчины там или женщины, не интересно красивы они или нет, он прикрывает глаза, свисая с шеста, чтобы не видеть эти лица, и Тодороки говорит, что это соблазнительно. Исключение с недавнего времени составляет один юноша – на него Мидория начал обращать внимание, когда стал видеть его на каждом своём «выступлении». Он, как и сам Изуку, был «не от мира сего» в этом месте: блондин всегда стоял ближе к бару, иногда сидел на высоком стуле и смотрел на юношу на пилоне сверкающими оранжевыми глазами; он никогда не протягивал Изуку денег и не пытался коснуться, а только смотрел, усмехался, когда ловил на себе взгляд изумрудных глаз, и замечал, как юноша, извивающийся на шесте, едва заметно в свете разных огней, краснел. Буквально вчера, когда Мидория открывал дверь ненавистного «Льда и Пламени», он поймал себя на мысли, что ему гораздо легче выполнять свою постыдную работу, когда он думает, что делает это все для того юноши с прищуренными оранжевыми глазами, в которых пляшут чертики. Потому сейчас, когда он изгибается, показывая зрителям свою гибкость, цепляется переплетенными ногами за стальной шест, и смотрит на перевёрнутую толпу, Изуку сложно сдержать улыбку, когда он замечает знакомую светловолосую макушку. Блондин, прическа которого напоминает колючки репейника, закусил едва заметно губу и смотрит на Мидорию из-под длинных ресниц, и Изуку старается сохранять равнодушное выражение лица, демонстрируя свою превосходную растяжку. Когда музыка затихает, Изуку аккуратно приземляется на босые ноги и удаляется за своеобразные кулисы. - Шото, налей мне водички, - просит юноша, когда возвращается в зал, уже одетый. Бармен гремит бутылками и ставит перед зеленоволосым юношей стакан с прозрачной жидкостью. Он хотел было что-то сказать, но его перебил администратор, показавшийся из-за двери рядом: - Мидория, тебя ждёт гость в третьей вип-комнате, - объявил мужчина. - Я уже собирался уходить, я сделал свою работу на сегодня, - тихо ответил Изуку, наблюдая, как пузырьки в воде поднимаются вверх и лопаются. - Я конечно могу сказать, что ты уже ушёл, если тебе не нужны деньги, - мужчина сказал это и исчез за дверью с надписью «Администрация», зная, что Мидория через несколько минут будет уже в вип-комнате. Изуку вздохнул, допил воду, кинул обреченный взгляд на Тодороки и поплёлся в гримерную, чтобы привести себя в порядок. Ему действительно не хватает несколько десятков тысяч йен до нужной суммы и сейчас он может получить большую часть, если хорошо постарается. Юноша тратит несколько минут, приводя себя в порядок – умывается, проводит мокрыми руками по телу, чтобы оно не блестело от пота, - и наконец направляется в комнату. За время работы здесь он уже научился не нервничать перед исполнением приватного танца: больше не дрожат ноги, сердце не пропускает удар, как, когда наступаешь мимо ступеньки лестницы, - может, только немного потеют ладони и приходится вытирать их о кулису у гримерной. Мидория редко проявляет какие-либо эмоции, потому что в большинстве случаев в вип-комнатах сидят пожилые мужчины, компании подвыпивших друзей или просто богатые молодые люди, которые могут позволить себе полюбоваться телом приглянувшегося юноши в приватной обстановке, а они не вызывают никакого желания кроме, как закончить побыстрее свою работу и уйти. Но сейчас, когда Изуку вошёл в небольшую комнату, он улыбнулся кончиками губ, потому что на полукруглом мягком диване сидел тот самый блондин, на голове которого будто произошёл взрыв. Зеленоволосый юноша роняет голову, прячет порозовевшие щеки, и считает свои шаги по светлому ковру до холодной зеркальной поверхности, на которую надо грациозно забраться, чтобы пальцы обняли до боли знакомую им сталь пилона. Мидория лёгким привычным движением взбирается почти к потолку, точно кошка взлетает на дерево; ноги миниатюрного юноши оплетают шест, стискивают сталь и он отпускает руки, будто вот-вот отправится в свободный полет – только он свисает вниз, прогибается в спине совершенно невозможно и доверчиво открывает ладони, тянущиеся к блондину перед ним. Он прикрывает глаза, чтобы не видеть восхищенный взгляд юноши, чтобы не краснеть и не отвлекаться. Юноша с красно-оранжевыми глазами чуть было не вскочил с диванчика, чтобы поймать зеленоволосого «акробата» - Мидория ослабляет хватку ног и быстро скользит вниз по шесту, так что, кажется, он вот-вот упадёт в подставленные руки. Но Изуку только делает грациозный перекат через одно плечо на зеркальной поверхности своеобразной сцены и прячет улыбку – никогда никто не реагировал так на это движение – только этот юноша испуганно чуть не подскочил к нему. Мидория остаётся на коленях, запрокидывает голову, проводит самыми кончиками холодных пальцев по шее и почти чувствует, как под тонкой кожей бьется венка, невесомо проводит по груди и животу, так что по бледной коже пробегают мурашки и в награду Изуку слышит томный выдох своего единственного зрителя. Блондин не понимает, как такие простые движения получаются у Мидории совершенно плавными и грациозными: зеленоволосый юноша остаётся на коленях ещё секунды прежде, чем подняться и схватиться за пилон снова. Он быстро переносит вес на руки, и, согнувшись уголочком, разводит ноги в стороны – прямые, как по линейке, - и у него даже руки не дрожат от напряжения, настолько он выглядит естественно и легко. И музыка для блондина сейчас не имеет никакого значения: весь мир сужается до прекрасного юноши на пилоне. Мидория опускается и практически ложится на внешнюю руку под поясницей и блондин уверен, что зеленоволосый юноша обладает магией невесомости – иначе как он так изящно держит планку, опираясь только на бедро. В изумрудных глазах уже пляшут бесята и Изуку готов показать своему преданному поклоннику все, что умеет, пока в маленькой комнатке для уединения не стихли звуки музыки. Юноша снова встаёт уголочком, держится только на руках, а потом, обхватив плотно пилон переплетенными ногами, медленно скользит вниз, элегантным движением перекатывается по холодной поверхности совсем невесомо и остаётся на поперечном шпагате, демонстрируя превосходную растяжку, и слышит, как тяжело дышит блондин, и чувствует, как нарастает давление. Мидория быстро перебирает ногами, плавными движениями снова подбирается к шесту, хватается руками, делает пару кругов, вращаясь на захвате под коленом, поглядывая на своего зрителя из-под полуприкрытых ресниц и снова смотрит на красноглазого юношу, теперь цепляясь поджатой ногой за сталь пилона, выгибаясь дугой, свисая вниз головой. Блондин проходится кончиком языка по нижней губе и понимает, что ни одна женщина на шесте и ни один мужчина больше не заставят его тяжело дышать и кусать губы в попытке унять возбуждение. Он увидел Мидорию Изуку совершенно случайно – он пришёл отметить день рождения друга и не смог не повернуться к круглой сцене, когда вся толпа принялась ликовать. Он увидел этого зеленоволосого миниатюрного, в сравнении с другими танцорами и танцовщицами, мальчика тогда в первый раз и стал навечно голодным до этого зрелища. Он приходил в этот клуб каждые два дня, чтобы смотреть, как напряженные мышцы перекатываются под бледной кожей, усыпанной веснушками, как сильные ноги обнимают сталь пилона, как по подтянутому, изредка подрагивающему животу катятся капельки пота. Изуку видит, как зрителю не сидится на месте от накатывающей свинцовой тяжести внизу живота, и ближней к шесту рукой тянет на себя одноимённую ногу, прогибается ещё больше в спине совсем невозможно и совершенно летящим движением разворачивается к блондину лицом. Зеленоволосый юноша тянет к нему руку, а когда блондин подаётся навстречу, дразнит его – будто испугавшись отдёргивает руку и делает полный оборот на захвате под коленом. Теперь Мидория выводит корпус за пилон - оказывается лицом к лицу с улыбающимся блондином, а тот двигается к нему вплотную. Изуку грациозно тянет ногу, сделав зацеп под пяткой, и затягивает другой рукой вторую ногу к себе, создавая колечко. Теперь его рука свободна, он держится магическим образом на шесте и снова тянется к своему гостю – только сейчас между ними жалкие сантиметры. Это первый раз, когда Изуку подпускает к себе кого-то настолько близко, когда касается кого-то в этой комнате – у блондина тёплая мягкая кожа и горящие от растущего возбуждения кончики ушей. Это первый раз, когда Изуку позволяет коснуться себя – он только вздрагивает и заливается краской от такого контакта, когда его щеки с очаровательной россыпью веснушек касаются чуть грубые подушечки пальцев и мягко поглаживают. - Тебе не противно здесь работать, Мидория Изуку? – у блондина приятный чуть хриплый голос и красивая улыбка. - Не сегодня, - шепчет зеленоволосый юноша, кончиками пальцев будто рисуя узоры на щеке обладателя прекрасных красно-оранжевых глаз. - Бакуго Кацуки, - юноша читает немой вопрос и представляется, и, кажется, расстояние между ними внезапно сокращается. - Мне нужно платить за учебу в Академии UA, я очень много работал, чтобы туда поступить и не хочу вылететь, - объясняет Изуку и все становится на места: Бакуго до этого удивлялся тому, как краснел этот юноша при малейшем контакте, ведь это почти невозможно с родом его занятий – Мидория выстроил по периметру сцены стеклянный купол, и остался буквально нетронутым этим местом – робким и скромным. Когда Бакуго тянется за поцелуем, Мидория быстрым кошачьим движением становится на ноги, и, бросив искреннюю улыбку на прощание своему поклоннику, удаляется, напоминая, что он здесь только пока звучит музыка. И той ночью Мидория не мог уснуть. Слишком много мыслей в голове крутилось, и перед глазами, едва он их закрывал, снова было лицо Кацуки; и было такое состояние , которое наверняка вам знакомо – не можешь уснуть из-за предчувствия чего-то важного, что определённо должно случиться завтра – тянет в животе и сердце бьется точно бешеное, что кажется, будто все тело сотрясается от сокращений сердечной мышцы. Отчего-то Изуку решил, что завтра что-то совершенно точно произойдёт и проворочался в ожидании этого события до восьми утра в постели. Утром, после традиционного травяного чая с тостами, Мидория побежал в бухгалтерию академии. - Здравствуйте, - едва отдышавшись, выпалил юноша женщине в окошке, - Изуку Мидория, второй курс, за второй семестр, - протараторил он заученную наизусть уже фразу и положил кучу купюр, перевязанных резинкой для удобства, на столик. - У тебя уже заплачено за этот семестр и за следущий, - ответила женщина спустя несколько секунд. - Это, конечно, хорошо, - Изуку нахмурился, мысленно убедился, что точно назвал свои имя и фамилию, но все равно ничего не понял, - Но, может, Вы ещё раз проверите? Я с факультета аналитической химии если что. - Да нет же, оплачено на семестр вперёд. Буквально двадцать минут назад парень приходил, блондин высокий, - женщина сначала улыбнулась, а потом непонимающе посмотрела на зеленоволосого юношу, потому что сначала Изуку с таким же выражением лица смотрел на неё и свои деньги, а потом беззвучно выругался и стукнул ладонью по деревянной столешнице. Тогда Мидория разозлился. Он посчитал Кацуки не таким, как все в том чертовом клубе – один мужчина хотел, чтобы Мидория с ним переспал, все повышал и повышал цену, уговаривал его, и Изуку мог бы оплатить целый год обучения, настолько тому толстосуму некуда было деть деньги. Мидория посчитал Кацуки «не от мира сего» в том заведении, был совершенно очарован им, а сейчас почти разочаровался – выходит, Бакуго тоже решил подкупить его, и он просто ещё один мальчик, родившийся с серебряной ложкой в известном всем месте? Каких-то два дня Изуку думал об этом, копался в себе – в общем, занимался переливанием из пустого в порожнее. А потом он взял больничный: знал, что едва он появится в «Льде и Пламени», Бакуго будет ждать его там – видеть Мидория его не хотел и предпочёл забыть обо всем, что произошло в той комнате. Раз за учебу заплачено, значит, ему не придётся работать два семестра. Мидория даже начал высыпаться, стал выглядеть свежее и исправил оценку по теоретической физике, отчасти он ушел с головой в учебу, чтобы не думать о Кацуки, мысли о нем буквально пачкали мозги – все-таки блондин со сверкающими красно-оранжевыми глазами плотно засел в мыслях, его образ будто пустил корни в коре головного мозга, а вырвать его означает лишиться капельки тепла. Спокойно жить юноша смог только две недели – истёк срок больничного, и позвонил администратор – если Изуку ещё нужна работа, то пора возвращаться. Мидория решил появиться в клубе последний раз, раз за учебу уже заплачено – можно ещё отдохнуть, устроиться на приличную работу и накопить на следующий семестр денег. Свисая вниз головой, сжимая ногами холодную сталь пилона, Мидория вглядывался в толпу – искал среди всех знакомую светлую макушку, на которой точно взрыв произошёл. Изуку не нашёл в толпе Кацуки и отчего-то не понял: облегчение он почувствовал, не увидев прищуренных потемневших почти красных глаз, или разочарование – выходит, Бакуго просто-напросто решил его подкупить, у него ничего не вышло и он просто махнул на него рукой? После «выступления» Мидория выпил коктейль, любезно приготовленный Тодороки, и отправился к администратору, комкая за спиной в руках листочек с заявлением об увольнении по собственному желанию. - Мидория, хорошо, что ты сам зашёл. У тебя гость во второй комнате, - сказал мужчина, отвлекаясь от монитора компьютера. Изуку поджал губы, смял листочек за спиной и только кивнул. В комнате на полукруглом мягком диванчике сидел никто иной как Бакуго Кацуки. Изуку сначала хотел просто развернуться и выйти за дверь, все-таки последний рабочий день, терять нечего, но он знал, что выйти отсюда ему не позволят. Потому он сел напротив блондина, демонстративно скрестив руки на груди: - И зачем ты это сделал? – сразу спросил Изуку. - Я просто не знал, как подобраться к тебе и... – Кацуки попытался оправдаться, но судя по выражению лица зеленоволосого юноши, получилось у него плохо, - Блять, я хотел помочь, ясно? - Кто говорил, что мне нужна твоя помощь? – Мидория закинул ногу на ногу, пытаясь принять более закрытую позу, но попытка провалилась хотя бы потому, что на нем было надето одно лишь нижнее белье. - Послушай, - блондин начинал злиться, от того, что все пошло не по его плану, - Я такой же студент, как ты, я просто копил на хороший мотоцикл и... - Почему не продолжил копить? Я бы справился и без твоей помощи, - перебил Мидория; он, конечно, не знает, сколько сейчас стоит хороший байк, но два семестра в UA определённо большая сумма. Просто потому что знаете то чувство неловкости, когда ваш друг без причины покупает вам что-то дорогое или дарит роскошный подарок? Изуку чувствовал себя примерно так же сейчас – Бакуго, возможно, пожертвовал своей мечтой о крутом байке, к которой был так близок, ради мальчика, крутящегося на шесте в ночном клубе, и Изуку об этом не просил. - Да потому что я не хочу, чтобы ты работал здесь и они глазели на тебя! – прокричал Кацуки, резко вскочив с мягкого диванчика. От повышенного голоса Изуку вздрогнул и тут же отвёл взгляд, сделав вид, что сосредоточенно считает ворсинки на ковре, когда услышал то, что сказал блондин. Потому что на самом деле Кацуки имел ввиду «Я хочу быть единственным, кто видит тебя таким!», просто у него плохо получается выражать сильные эмоции. Бакуго сжал переносицу, глубоко вздохнул, успокаиваясь, потому что не хотел больше напугать Изуку, и попытался ещё раз объясниться. - Послушай, - блондин присел на краешек дивана рядом с зеленоволосым юношей, - Я поступил глупо, но я просто не знал, как по-другому и... - Я теперь должен тебе мотоцикл? – тихо спросил Мидория с какой-то грустной улыбкой, подняв глаза на Кацуки. - По крайней мере ты мне должен второй шанс, - зеленоволосый юноша впервые увидел на губах блондина улыбку, - Если я тебе хоть чуточку нравлюсь. Мидория коснулся щеки блондина, только самыми кончиками пальцев, будто на пробу, и улыбнулся, точно ребёнок, получивший подарок, о котором давно мечтал. Кацуки же сразу притянул его к себе, сгрёб в охапку и совершенно собственнически поцеловал – сразу глубоко, так что Изуку краской залился и тихо охнул – зеленоволосого юношу вдруг бросило в холод, и сразу же в жар, а тело было на грани того, чтобы трястись от мурашек. Изуку упёрся ладонью к грудь блондина, легко толкнул и разорвал поцелуй, уткнувшись в сгиб шеи Кацуки, спрятав алеющие веснушчатые щеки; пальцы зеленоволосого юноши сжимали воротник бордовой рубашки, он дышал точно загнанный – так губами хватают воздух, если быстро окунуться в ледяную воду. «Тише, тише,» - шептал Мидория и нельзя сказать точно себе он это говорил или Кацуки. - Как насчёт продолжить вечер в моей скромной квартирке? – прошептал Бакуго, опаляя дыханием, точно хамсином , итак горящие от стеснения уши юноши, жмущегося к нему ближе. - Да, - тихо ответил юноша. Дальше ему оставалось только наскоро одеться, быстро бросить Тодороки «Пока» и сесть следом за блондином в такси. В первые же минуты обладания Изуку Бакуго стал похож на ребёнка, который получил то, чего так долго хотел – не выпускал его из рук, не хотел оставлять его ни на минуту и увязался за Мидорией в ванну под предлогом «У меня большая ванная». В первые же минуты губы юноши были истерзаны – Бакуго кусал их, засасывал, будто все ещё сомневался, что очаровательный зеленоволосый юноша с россыпью веснушек на щеках и плечах здесь, рядом и отвечает на его поцелуи, и обнимает, и тихо стонет в ответ. Бакуго подхватил Изуку на руки и, собрав на пути из ванны в спальню чуть ли не все углы, повалился вместе с ним на узкую кровать. Он утыкается носом в сгиб шеи Мидории, вдыхает запах – лаванда и лемонграсс – и поглаживает бёдра, которых так хотелось коснуться все то время, что он смотрел на Изуку в том клубе и не мог дотронуться. Блондин остужает свой пыл: его огонь уже и на Мидорию перекинулся – кожа юноши горячая, как песок, нагретый солнцем, - иначе они точно рискуют устроить тут пожар. Изуку, совершенно скромный и стеснительный юноша, несмотря на род своих занятий, залился румянцем, но толкнул Бакуго, чтобы тот перевернулся, и грациозно перекинул через него ногу, усевшись на бёдрах блондина. Он решил изнежить Кацуки в своих поцелуях – не изматывающих укусах, как у самого Бакуго, а нежных касаниях губами и широких влажных мазках языка по изгибам шеи. Он вылизывает Бакуго, оставляет влажные дорожки на груди и дует, чтобы пошли мурашки, обводит языком ореолы сосков и получает в ответ тихий томный вздох, целует подтянутый живот, прослеживает каждый кубик пресса, самозабвенно прикрыв глаза и сам тихо стонет, когда Кацуки всей ладонью проходится по изумрудным кудрям, чуть сжимая шёлковые пряди у корней. Кацуки мало обладания Изуку и он, подмяв его снова под себя, теперь сходит с ума от вседозволенности: можно сцепить своей сильной хваткой запястья Изуку над миртового цвета кудрями, разметавшимися по постели, и украшать его шею бордовыми засосами и следами зубов; можно наслаждаться податливостью и пластичностью тела зеленоволосого юноши, лаская горошины сосков, обводя кончиками пальцев изгибы тела; можно доводить Мидорию до того, что он терся истекающим смазкой членом о бедро Бакуго и всхлипывал, и просил коснуться его. Изуку сжимает жесткие светлые волосы у корней, утыкается носом в сгиб шеи и течёт весь, и Бакуго чувствует, что он уже на грани. Блондин его щадить не собирается, ведь это он испытывал танталовы муки, каждый раз, когда видел Изуку на пилоне в «Льде и Пламени» и не мог коснуться: сейчас Кацуки собирается поддаться своей навязчивой идее – хватает Мидорию под бёдрами, тянет к себе и утыкается носом в пах, где к травяному аромату приплетается терпкий мускусный запах. Бакуго проводит языком по ложбинке между ягодиц, будто пытается разгладить каждую складочку и целует в бедро, и срывает с губ Мидории первый несдержанный стон. Блондин принимается вылизывать юношу, лижет быстро и жёстко, а Изуку уже будто бьется в лихорадке от этого и пытается отодвинуться, движимый стеснением, но Бакуго только сильнее прижимает его к себе, сжимает бёдра с созвездиями мелких родинок, так что наверняка останутся следы. Кацуки нравятся стоны Мидории – протяжные, с придыханием, и он хочет больше, хочет сделать их громче и осыпает ягодицы мелкими поцелуями, проводит языком по ложбинке нарочно медленно, и добивается того, что Изуку с пунцовеющими от стыда щеками подаётся навстречу движениям языка, сжимая в пальцах скомканную влажную простыню. У зеленоволосого юноши пальцы поджимаются на ногах и выгибается он так, что почти страшно за его позвоночник, и он зажимает в зубах подушку, цепляясь за неё, как за последний кусочек реальности. Мидория хватает ртом воздух и чуть не давится криком, его брови становятся изломанными от удовольствия и ресницы дрожат, когда Кацуки входит в него кончиком языка. И теперь все, что блондин хочет – это чтобы Изуку заходился криками, изгибался сильнее и пытался закрыть рот ладонью, стесняясь своих стонов, что невозможно больше сдержать. Сам Бакуго тоже застонал бы, если бы его рот не был занят, если бы он хотел оторваться от Мидории – он почти сходил с ума, чувствуя как вокруг его языка сжимается и извивается от наслаждения прекрасный юноша; и все что Кацуки делает – продолжает проникать в Изуку как можно глубже и сжимать его в своих руках. Кацуки становится плевать даже на собственный болезненно возбужденный член, когда Мидория изогнувшись, как синусоида с областью определения от нуля до пи, сам совершенно бесстыдно подаётся навстречу, буквально насаживается на язык Бакуго. Внизу живота Изуку будто что-то пошатнулось – волны разрушили плотину и сбили реальность с ног. Он больше не сопротивлялся волнам возбуждения, норовивших затащить в свой омут, а окунулся в него прямо с головой, чуть ли не задохнувшись – Мидория кончает, пачкая простыню, и в его стоне угадывается имя Кацуки. Блондин наконец выпускает его из рук, но только чтобы снова прижать к себе и целовать и наслаждаться тем, как этот юноша будто расплавленный отдаётся теперь без остатка и прижимает Бакуго к себе, и шепчет горячо что-то заплетающимся языком. Изуку казалось, что после того, как он кончил, возбуждение совсем не уменьшилось, а только давление подскочило и пожар, только утихший на считаные секунды, снова разгорелся. - Тише-тише, - шепчет Кацуки на ухо Изуку, уже не соображая, сам себе он это говорит или чуть ли не хнычущему от ласк зеленоволосому юноше, и успокаивающе целует за ухом. У блондина член ноет так, что живот сводит, и губы искусаны от нетерпения, он прижимает к себе Мидорию, придерживает одной рукой, чтобы удержать в реальности, но Изуку, разум, которого точно заволочен дымкой после яркого оргазма, уверенно отталкивает Кацуки, сползает ниже, несколько секунд смотрит на головку-вишенку перед собой, а потом прикрывает глаза и кладет её на язык, обхватывает губами и только немного поиграв с ней, опускается ниже по стволу, плотно обхватывая губами пульсирующую плоть. И ласки Изуку теперь для Бакуго точно пытки: слишком сладко, так что пальцы на ногах поджимаются, но недостаточно. Блондин пропускает шёлк миртовых прядей сквозь пальцы, укладывает руку на затылок юноши, губы которого растянулись вокруг ноющего от возбуждения члена, и мягко надавливает, заставляет опуститься ниже, принять больше. Кацуки почти проклинает себя за это, когда видит слезинки на пушистых ресницах Мидории, но продолжает толкаться в его жаркий рот, чувствуя, что он уже близок. Хватает несколько движений, от которых Изуку чуть ли не давится, и Кацуки вздрагивает от спазма, особенно сильно давит Изуку на затылок, с его губ слетает короткий стон и почти перманентно краснеющие щеки Мидории пачкают белесые капли. - Прости, - будто севшим голосом говорит Бакуго и, подняв свою рубашку с пола, вытирает ею свою сперму с лица невинно глядящего на него юноши, заглядывая в блистающие от набежавших слезинок глаза. Изуку прячет взгляд и тихо говорит: - Соленый, - потом блондин тоже чувствует этот соленый привкус, и вылизывает рот Мидории, точно извиняется, и бережно стирает слезинки с глаз. Они долго целуются, Кацуки зализывает собственные укусы на бледной шее, оставляет новые метки на чувствительной тонкой коже и слизывает капельки пота. Изуку не отнимает своих губ от кожи блондина, целует везде, где только может, чуть царапает короткими ногтями широкую спину, почти считает подушечками пальцев мускулы – цепляется за Бакуго и жмётся к нему, будто он все, что у него осталось после разрушительной волны. Возбуждение ни чуть не схлынуло, цунами до сих пор плещется в стенах полутемной комнаты, вода не ушла, продолжает лизать стены, скрывать от течения времени и всего мира переплетенные тела двух юношей – погружение – только пузырики вверх, длинный след. Где-то тикают несуществующие для них часы, и на каждый тик длинной стрелки часов с супергероями приходится один ленивый поцелуй – медленный, почти нежный, с тихими причмокиваниями, с томными вздохами и запутавшимися в волосах пальцами. Кацуки одной рукой путается в малахитового цвета кудрях, а второй тянется к ящику у кровати, надеясь найти там что-нибудь подходящее: - Надеюсь, это подойдёт, - тихо бормочет Бакуго, откупоривая тюбик завалявшегося в тумбочке увлажняющего крема. Мидория растягивается на подушках, раскиданных на узкой постели, укладывает стройные подтянутые ноги на бёдра Кацуки, почти обхватывает ими талию блондина, как пилон в клубе, и смотрит, совершенно пошло закусив губу, на Бакуго, который все ещё остаётся преданным поклонником его «выступлений». Кацуки не может смотреть в совершенно затуманенные, почти ониксовые глаза, в которых итак уже пропал – в животе снова начинает приятно тянуть - и делает так, чтобы Мидория снова прикрыл глаза от удовольствия – целует снова шею, оставляет новый алый след на адамовом яблоке. - Такой узкий, - горячо шепчет блондин на ухо Изуку и прикусывает мочку, когда с трудом проталкивает в Мидорию два пальца, щедро вымазанных в креме, и в голосе Бакуго звучит удивление, а зеленоволосый юноша прячет пылающие щеки, уткнувшись в сгиб шеи блондина и тихо отвечает: - Я не сплю с гостями, если ты об этом, - и по тому, как сжался юноша от внезапно нахлынувшего стеснения, Кацуки понял, что тот давно вообще ни с кем не спит. И блондин улыбнулся, почти оскалился, осознавая теперь, что этот прекрасный юноша извивается только под ним и на выдохе произносит только его имя, краснеет только от его слов и прикосновений. Бакуго осторожно двигает пальцами, целует искусанные губы Изуку и даже целует каждую веснушку на его карминово-розовых щеках в попытках успокоить юношу, в уголках глаз которого скопились жемчужинки слезинок. Кацуки покусывает шею Изуку, и даже тихо стонет, от того, как болезненно отдаются в самом низу живота вздохи и всхлипы Мидории, и продолжает медленно растягивать юношу под собой, потому что он не хочет, чтобы тот шипел сквозь зубы от боли, когда пальцы заменит член. - Пожалуйста, - тихо шепчет Мидория, сжимает жесткие, колючие волосы у корней и целует чувствительное место за ухом. - Ещё совсем чуть-чуть, - горячо говорит Бакуго, потому что буквально видит перед глазами искаженное от боли лицо Мидории, если он прямо сейчас войдёт в него. Потому он только добавляет смазки и протискивает третий палец, продолжая растягивать и поглаживать атласные стенки, и прижимать простату. Мидорию прошибает судорога наслаждения и он хватает ртом воздух, и чувствует, как член снова твердеет, наливается кровью, на воспалённой головке выступает капелька смазки и юноша тихо охает от соприкосновения чувствительной плоти с подрагивающим от напряжения животом Кацуки. Бакуго ещё несколько раз разводит пальцы внутри зеленоволосого юноши, чтобы убедиться, что он готов принять его и вскидывает брови, потому что его Изуку, его робкий с алеющими щеками Изуку, толкает его, чтобы он завалился на бок. Мидория отводит глаза и выглядит еще соблазнительнее с полуприкрытыми глазами и дрожащими ресницами, а еще от возбуждения в животе тянет, когда юноша изящно перекидывает через Кацуки ногу и протягивает руку, чтобы блондин вложил в горячую ладонь тюбик крема. Бакуго откидывается на подушки, укладывает руки на бедра, с россыпью очаровательных веснушек и любуется подтянутой фигурой: розово-персиковыми сосками, слегка очерченными кубиками пресса и прижимающимся к животу членом с чуть не глянцевой от смазки воспаленной головкой. И блондин почти готов кончить, когда Мидория с совершенно невинным взглядом оборачивает ладонь вокруг его члена и распределяет крем, прослеживает кончиками пальцев каждую пульсирующую венку, и чуть ли не закатывает глаза, когда Изуку направляет его в себя и медленно насаживается. Зеленоволосый юноша выдыхает рвано, когда чувствует, что принимает Кацуки в себя полностью, и краснеет еще больше, хотя кажется больше невозможно. Его уши горят от стыда и стеснения, потому что он чувствует каждый сантиметр Бакуго и каждую выпирающую венку, и это так хорошо, что он будто сгорает изнутри. И ему становится еще лучше, когда блондин сжимает его выпирающие бедренные косточки и совершенно тихо и горячо просит двигаться. Изуку опирается руками о ноги Бакуго и начинает двигаться, и никакой трюк на пилоне не сравнится с этими плавными, почти волнообразными движениями и блондин готов к черту умереть ради того, чтобы как можно чаще видеть перекатывающиеся под бледной кожей мышцы, и шею, украшенную следами-полумесяцами и багровеющими засосами. И Кацуки готов стонать так же громко, как оседлавший его юноша, потому что он практически видит, как головка его члена проступает под ямкой пупка Мидории, когда он опускается на его член. Бакуго протягивает руки, поглаживает горячую кожу, по которой скатываются жемчужинки пота, и ласкает пальцами чувствительные соски, чтобы Изуку кричал и тихо всхлипывал от того, как ему хорошо и стыдно от того, что с его губ, вишневых от долгих поцелуев, срываются совершенно пошлые звуки, и от того, что он двигается быстрее – практически скачет на бедрах блондина и хочется ещё больше. Головка члена Бакуго проходится по простате, но не прижимает, и Мидория почти хнычет в попытках принять глубже – наклоняется, изгибается, чтобы изменить угол вхождения. А для Бакуго движения Изуку слишком медленные, он готов любоваться им вечно и оглаживать его бока, пересчитывать кончиками пальцев выступающие ребра, сжимать ягодицы, но этого чертовски мало. Кацуки хочется быстрых шлепков кожи о кожу, и срывающихся на крики стонов. Потому он почти с утробным рыком заваливает Мидорию на бок, а потом нависает над ним и быстро входит, заполняя одним движением, одновременно целуя припухшие губы и глотая томный вздох зеленоволосого юноши. И начинает быстро вбиваться в него – теперь Бакуго не в силах сдержать тихие стоны, граничащие с рычанием, потому что Изуку так отчаянно хватается за его плечи сейчас и сжимает талию своими изящными ногами, и выгибается, принимая так глубоко, как только может. Мидория теряется совершенно: Кацуки везде – распирает его изнутри, засасывает кожу на ключицах и тут же ловит губами томные вздохи и вскрики, и сжимает бёдра, и проходится пальцами по соскам. За окном холодно и сквозь раскрытое окно ветер дует, но двое переплетенных юношей сейчас будто в Атакаме – никакие холодные течения не снизят температуру тропиков. Изуку мысленно краснеет еще больше, осознавая, что ему так хочется огромное зеркало рядом. Потому что он хочет не только чувствовать Кацуки – как он вгоняет в него свой член, проходится головкой каждый раз по сжимающемуся комочку нервных окончаний, сжимает бёдра и кусает его губы; не только слышать его - тяжелое рваное дыхание и низкие глухие стоны; Изуку хочет видеть не только чуть нахмуренные брови, прикрытые глаза, налипшие на лоб светлые пряди и раскрытые истерзанные губы, а хочет видеть полностью: как трясутся от напряжения руки блондина, на которые он опирается, как он плавно двигает бёдрами, вбиваясь в Мидорию, как сокращаются мышцы и на ягодицах на секунду появляется ямочка. - Кацу-ки, - в шепоте Изуку угадывается имя блондина, его голос уже сел от криков и он хрипло шепчет Кацуки на ухо, чередуя эту просьбу с его именем: «Ещё!». Мидория совсем потонул в омуте близящегося оргазма: даже кусает тонкую кожу ключиц блондина, царапает короткими ногтями его спину и подаётся ему навстречу, насколько это возможно. У Изуку все тело так сладко тянет и пальцы поджимаются на ногах, и вскрики его местами становятся громче – его накрывает будто волнами, одна за другой – он потерял им счёт, и каждый раз он почти на грани – и от простаты будто импульсы тока по всему телу проходятся, а перед глазами взрываются фейерверки. Он стонет и это почти похоже на плач - ноги дрожащие сводит, и в животе тянет, но резких движений Кацуки ещё все недостаточно, и Мидория отчаянно прогибается и обнимает блондина за шею, испещрённую собственными укусами. Бакуго после очередного опаляющего ухо шепота умоляющего Изуку - «Сильнее!» , хватает юношу под коленками, разводит его ноги, так что почти страшно за его растяжку, и входит теперь глубже – почти по основание, срывается на рваный темп и скалится, смотря на извивающегося и хнычущего Мидорию под ним. Блондин сам близок к разрядке – у него ноги дрожат, в животе узел тугой медленно развязывается, потому он ногтями впивается в кожу Изуку, сжимает ноги под коленями, не давая ему никак двигаться, а только толкается сам, и слышит, как в темп его быстрых движений изголовье кровати бьется о стену. Мидория не выдерживает такого темпа, таких глубоких толчков и с совершенно вымученным стоном, изливается, окропляя свою грудь каплями собственной спермы. Он так сжимается весь внутри – хочет в этот момент чувствовать каждый сантиметр Кацуки, каждую венку, и сжимает ягодицы блондина, не давая двинуться, а только принимая его как можно глубже. Бакуго же хватает пары мелких движений в сжимающемся юноше, чтобы кончить глубоко внутри него – Изуку так и не разжал свою хватку, не дал Кацуки возможность выйти и оставить белесые капли на своём животе. Кацуки устроился у Мидории под боком, свесив ногу с узкой постели, тяжело дыша с ним в унисон, пытаясь выровнять дыхание. Улыбка на лице Изуку сменилась недовольным выражением лица, когда вместо приятной распирающей изнутри наполненности, он стал чувствовать, как из него медленно вытекает сперма. Несколько минут юноши лежали молча, прислушиваясь к становящемуся спокойным дыханию друг друга и к мерному тиканью часов. В какой-то момент Мидория сбился со счета этих звуков и решил, что пора: он собрал все свои силы, отнял руку от взмокшего Бакуго и сел на кровати. - Эм, я… Пойду? – охрипшим голосом спросил взъерошенный донельзя Изуку. Потому что он сомневался, что дальше должно что-то произойти, отчего-то – то ли от стеснения, то ли он опять надумал себе всякого – Мидория решил, что сейчас ему было бы логичнее всего вызвать такси, уехать в свою комнату в общежитии и никогда, наверное, больше с Бакуго не видеться. Блондин открыл глаза, повернулся к нему и изумленно вскинул брови: - Если только в душ или за вещами, чтобы перебраться ко мне, - он выглядел так, будто искренне не понимал, куда Изуку собрался от него уехать. После сказанного Кацуки, Мидория улыбнулся и снова повалился на кровать, потому что сил у него на самом деле ни на что больше не было – он и до этого сомневался, что вообще сможет подняться с постели и найти свою одежду. А Бакуго снова навис над ним, любуясь преобразившимся в мириады раз зеленоволосым юношей – рдяными щеками, прилипшими ко лбу прядками, взлохмаченными волосами и отметинами укусов, и синяками на бёдрах. Кацуки снова принялся осыпать его поцелуями, будто он ребёнок, который никак не может оставить в покое полюбившийся подарок, а Изуку только удивлялся откуда в нем столько силы, чтобы вновь обнимать блондина и отвечать на его ласки.

***

Изуку вышел из здания Академии UA, спустился по лестнице быстрыми шажками и остановился у знаменитых на всю Японию ворот, когда заметил знакомого юношу: - Привет, Тодороки-кун! Какими судьбами? – поздоровался Изуку, когда бармен подошёл ближе. - Здравствуй, Мидория. Я проходил мимо, заметил тебя – решил поздороваться, узнать, как дела, - с тех пор, как Мидория уволился из того клуба, прошло несколько месяцев, и на протяжение этих дней они ни разу не виделись. - У меня все отлично, теперь подрабатываю в кафе недалёко от Академии, - с улыбкой ответил зеленоволосый юноша, теребя ремешок сумки с учебниками. Он хотел сказать что-то ещё, но сзади к нему подобрался блондин, и Изуку вздрогнул от его неожиданного появления: - Привет, - сказал Кацуки, уложив одну руку на талию Изуку в своеобразный знак приветствия, - Ну что, едем? - Да, пока, Тодороки-кун, - Мидория ещё раз улыбнулся и махнул юноше рукой. Толстовка, что до этого скрывала его запястья, оттянулась от жеста рукой и Изуку не успел развернуться – Тодороки схватил его за запястье: - Как ты так можешь с ним обращаться, он же весь в синяках! – проговорил Шото, с почти нечитаемым вызовом глядя Бакуго в глаза. Блондин только ухмыльнулся: - Знал бы ты, как он стонет по ночам от такого обращения. Мидория только залился краской вместо того, чтобы возразить или вырываться из рук Бакуго. - Поехали, иначе не успеем заехать в магазин и ты не получишь на обед свой острый рамен! – крикнул Кацуки, развернувшись. Изуку освободил свою руку, виновато улыбнулся Тодороки и побежал за блондином, который уже заводил мотоцикл, припаркованный у обочины дороги.