Moldy odor

      А Радуга умирает. Исчезает, растворяясь в густой черноте чайного налета на дне любимой чашки. Словно картонная, она падает в море, тонет в бликах закатного солнца. Тянет за собой мечты и надежды. Радуга училась мечтать. Не получилось.       Сто тысяч лет одиночества и пустоты разливаются по белой коже бумаги, будто капли крови. Штрихами падают на лист ошибки и разочарования. Резкие, горькие. До кома в горле. До запаха мокрых от слёз перьев подушки.       Кого ты ждала, глупая Радуга? Кому верила и на что надеялась?       Раскаяния нет и не будет.       Отчаяние мятным леденцом за щекой холодит, поцарапывает. Северное Сияние не обернётся в твою сторону — слишком больно. Слишком страшно. Он — Орфей. Ты — каменная Эвридика, разбивающаяся на многие миры, падая с обрыва на подводные камни. Мёртвые, пустые миры.       Северное Сияние болен.       Жестокий стёб Вселенной напоминает о разлетевшемся в прах счастье, о холодных пальцах на губах в последние минуты падения.       Он докурит последнюю сигарету, чтобы больше не выходить из комнаты. Не выходить в мир, в котором её больше нет. Он окунёт сознание в крепкий алкоголь, а разум предательски подкинет воспоминания о вечно холодных тонких пальцах, струйками бегущих по уродливым шрамам на лихорадочно горящей спине. Шрамам от вырванной с корнем свободы. Серебристые глаза неба заглянут в отвратительно обнажённую душу, зацепят края раны крючком самозванца-месяца и рванут навстречу бездне.       Он облизнет пересохшие, потрескавшиеся губы, солёные от сожалений и тоски. Удушливое кольцо сожмется сильнее прежнего, лишая отравленного воздуха.       Он снова рисует на коже картины, посвящая их беспамятству и долгой зиме. Дождь смоет все цвета, и холодные батареи завибрируют облупившейся краской. Картины кровью или вином.       Черно-белая Радуга. Черная Птица. Дохлая кошка на рельсах реальности.