doing the right thing

      Армин думает — всему виной война.       Это она придаёт миру красный оттенок безумия и тем самым заставляет практически каждого человека совершать такие поступки, о которых он прежде и думать не смел.       Все эти шаги, хоть героические, хоть самые низкие, не являются действительной проекцией чьей-либо личности. Они продиктованы вседозволенностью, искусственно взращенной в сердцах людей отчаянием и банальным желанием жить хотя бы сегодня, потому что никто не знает, каким будет завтра (и будет ли оно вообще). Дочь пастора становится шлюхой, отец большого семейства — убийцей, осиротевший ребёнок — вором, а некогда честный судья — взяточником. Все эти метаморфозы имеют одну общую черту: они подготовлены всегда присутствовавшим в мыслях, но только в эти пять лет ставшим совершенно реальным осознанием незащищённости самого человеческого существования.       Человеческая мораль отступает перед лицом нечеловеческих условий.       Чем ближе находишься к грязи, крови и смерти, тем меньше размышляешь о нравственности. Душевные страдания отходят на второй план из-за страданий физических. Здесь, на этой гигантской скотобойне, древний вопрос о первичности бытия или сознания теряет всякий смысл. Как-то не приходится вести внутренний монолог о высоком, когда тебя мгновенно выворачивает наизнанку от запаха, исходящего от лежащих под палящим солнцем трупов. И всё одно — мужчины или женщины, совсем юные (почти что дети, Боже, почти что дети) или уже взрослые. Разница между ними отныне сводится лишь к тому весу, какой пришлось бы поднимать человеку, решившему спасти их, если бы в этом ещё была необходимость.       От таких видов рот наполняется горячей, солёной кровью. Трудно избавиться от тошнотворного ощущения, что эта кровь не твоя, что каким-то образом она связана вон с тем телом, от которого осталась только его нижняя половина, или с тем, что безвольно болтается на страховочных тросах. Тогда тебя рвёт. Ещё пару дней ты не сможешь есть.       Грязь, кровь и смерть.       Во что же ты превращаешься, если эта дьявольская триада однажды начинает составлять основу твоего движения вдоль временной прямой? Если всё, что ты видишь, — трупы, которых слишком много, чтобы позаботиться об их погребении? Если всё, что ты слышишь, — бешеное биение собственного сердца, готового вот-вот сдаться? И если всё, что ты чувствуешь, — животный страх перед чудовищами, но не теми, что всегда жили в твоей голове, а теми, что пришли из ниоткуда и оказались хуже любых твоих снов?       Всё просто. Ты превращаешься в солдата. Но в солдата настоящего, не в пример тем красивым картонным фигуркам, что могут быть аккуратно вырезаны по контуру из богатого красками полотна книжного повествования. То есть — в солдата, который в те моменты, когда не приходится бороться за выживание, может быть и равнодушным, и нечестным, и слабым, и сбитым с толку, и откровенно ничтожным.       Крылья Свободы — прекрасный символ борьбы и надежды, но это вовсе не значит, что носят его сплошь совершенные создания, не знающие боли и готовые в любой момент пожертвовать собой во имя всеобщего блага.       Крылья Свободы — метка на тех, кому терять нечего.       Солдаты Разведкорпуса за считанные минуты проходят все круги ада, настоящего, не имеющего ничего общего с огненной геенной, о которой так много и так страстно говорят экзальтированные церковные служители — несвятые люди перед такими же несвятыми иконами. Солдаты Разведкорпуса балансируют на тонкой грани бритвенно-острого лезвия и точно знают одно — брать от жизни нужно всё, покуда есть сама жизнь. Всё, до чего они могут достать, принадлежит им по праву, и никакими муками загробного мира их не запугать, потому что — они уверены — этот, реальный, мир, в котором любой грех предопределён и оправдан войной, и есть самая страшная мука.       Армин тщательно скрывает своё потрясение, и вдруг до него доходит — если он способен полностью осознавать глубину своего страха, то всё с ним в порядке. Саша, например, не способна. Она ест как обычно, стараясь урвать кусок побольше, но уже через несколько минут её выворачивает наизнанку. Она едва-едва успевает отбежать за угол, и, когда её согнутая пополам фигура ещё видна стоящим у столовой кадетам, начинает издавать характерные звуки, исторгая наружу свой поздний ужин. Все молчат, и только Микаса идёт к ней.       — Мало ли что, — даёт она никому ненужное объяснение. — Прослежу, чтобы там же не упала в обморок.       В сущности, половина отряда чувствует себя так же, как Саша. Может быть, у них желудки крепче, или они сумели запихать в себя меньшее количество пищи, но Сашины страх и отвращение читаются на их лицах.       У Жана и Эрена лица совсем не такие. Гордо вздёрнутые подбородки, упрямо поджатые губы, зло прищуренные глаза. Армин смотрит на них, стоящих рядом друг с другом, украдкой. Ему ясно одно — они оба в бешенстве, и они никогда не простят этот безумный мир, в котором люди без всякой вины приговорены к всеобщему вымиранию. Им куда проще сражаться, чем стоять на месте. Так не остаётся сил на мучительную рефлексию. Но сейчас — сейчас они вновь в безопасности, и потому Арлерт совсем не удивляется тому, как Жан и Эрен исчезают из строя по пути в казармы.       Армин делает всё, чтобы их отсутствие осталось незамеченным. Благо, капрал Ривай не заходит с проверкой — на нём сегодня висит слишком много других обязанностей, чтобы беспокоиться о том, как детишки добрались до кроватей. Но если бы он был здесь, то факт нарушения строгих правил от него нельзя было бы скрыть никакими ухищрениями, и Эрен с Жаном тут же приступили бы к наряду вне очереди.       Капрал Ривай ненавидит драки. Возможно, в месте, откуда он пришёл, любые разногласия решались исключительно силой, и потому он так строго пресекает необязательное насилие.       Но это именно то, что нужно Жану и Эрену. Так они спасаются от бездействия.       Примерно через полчаса Армин тихо выскальзывает из казарм, зная, впрочем, что никто не спит, и находит Йегера и Кирштейна неподалёку от столовой. Те стоят у стены, привалившись к ней спинами. Тяжело дышащие, уставшие и, как ни странно, умиротворённые. Жан утирает рукавом форменной куртки идущую из носа кровь. Эрен растягивает в улыбке разбитые губы.       — Тише-тише, — шепчет Жан, когда Армин подходит совсем близко. — Запачкаешься, — добавляет он и, развернув кисть тыльной стороной к Арлерту, демонстрирует ему пропитавшуюся грязно-бордовым ткань. Армину, в общем-то, всё равно. Он обнимает их обоих. Разве они не понимают, как это хорошо — просто видеть людей, которые тебе дороги, живыми?       Это совсем не похоже на Армина — обычно он куда более сдержан. Видящий мир сквозь призму аналитического разума, что превращает большинство вещей в абстракции, он не нуждается так остро в физическом контакте. Но сейчас — сейчас ему хочется сначала уткнуться в грудь Жану лицом, чтобы дать ему полностью почувствовать безопасность и контроль, потом — поцеловать Эрена в шею, потому что он так чувствителен к этому (Кирштейн часто пользуется его очаровательной слабостью).       Может быть, где-то в глубине души Эрен и Жан всё ещё ненавидят друг друга. Может быть, им действительно нравится причинять друг другу боль. Но это то, как два человека, не привыкших к поиску компромисса, стараются свыкнуться с мыслью о единении, к которому их неумолимо толкает не то судьба, не то собственное внутреннее одиночество.       В руке Жана — рука Йегера, их пальцы переплетены, в то время как другая рука, гладящая Армина по волосам, всегда готова сжаться в кулак.       Все эти спарринги бессмысленны, но почему-то Разведкорпус по-прежнему держит их в своей тренировочной программе для новобранцев. То, как ты дерёшься с человеком, не имеет ничего общего с тем, как ты дерёшься с пятнадцатиметровым монстром. Ты можешь быть лучшим в рукопашном бою, но это не значит, что у тебя больше шансов на выживание, чем у остальных. Твоя способность опрокинуть другого кадета на лопатки не решает ничего.       Тем не менее, в последнее время Эрен и Жан часто выходят друг против друга, а Армин, и без того не горящий желанием драться, легко находит себе других партнёров. Так даже лучше, потому что с Йегером справиться невозможно — в пылу азарта он напрочь забывает о том, что всё это не по-настоящему, а с Жаном… с Жаном просто невозможно — он умудряется шепнуть на ушко что-нибудь такое, от чего у Арлерта ярким румянцем вспыхивают щёки, и несколько раз прижаться пахом к его заднице. Да и уровень подготовки не тот — если уж трезво оценивать возможности Армина, то он не сумеет быть ни одному из них серьёзным соперником. Необязательно превосходить спарринг-партнёра ростом и массой тела, чтобы бросать его на землю, и Энни — замечательный тому пример, но у Арлерта нет ни её скорости, ни её звериных инстинктов.       Сегодня Армину в пару достаётся Конни, который тоже совсем не против подобной халтуры, так что они вяло обмениваются ударами, дожидаясь конца тренировки. Арлерту хочется найти взглядом Жана и Эрена, потому что они так чертовски красивы вместе, но он пресекает это желание на корню — оно мешает сосредоточиться на происходящих вокруг вещах. Время идёт медленно, ужасно медленно, но в какой-то момент оно и вовсе как будто бы останавливается — на площадке вдруг становится неестественно тихо. Армин оборачивается, и у него перехватывает дыхание, как если бы он всё-таки пропустил удар под дых от Конни, с чего-то вдруг решившего подойти к делу более ответственно. Он видит, как Жан опрокидывает Эрена на землю, но Эрен, вместо того, чтобы сдаться, со всей силы ударяет своего соперника носком сапога под колено. Так нельзя. Существует перечень запрещённых в спарринге действий, и это — одно из них.       — Сукин сын, — зло рычит Жан и, преодолев последний болевой резонанс в теле, пинает Эрена под рёбра. — На тебе всё равно заживёт, даже если я сломаю каждую твою кость.       Эрен кашляет надсадно, крепко жмурится, на автопилоте хватаясь за бок. Ему нужно восстановить дыхание, и всё будет в порядке. Эта боль не идёт ни в какое сравнение с той, какую испытываешь от ударов капрала Ривая: Жан ведь бьёт яростно, и значит, почти слепо, а капрал бьёт расчетливо, тщательно дозируя боль в таких количествах, в каких ему нужно. Эрен закрывает глаза. Под веками мелькают разноцветные точки, полуденное солнце, от которого он пытается защититься, превращается в размытые круги. Нет тошноты, нет крови, нет ничего, и это хорошо. Йегер медленно переворачивается, приподнимается на руках и встаёт на четвереньки. Жан криво усмехается.       — Ты не знаешь, когда нужно сдаться, правда?       Армин улавливает этот просчёт Кирштейна моментально. Не нужно бесить Эрена сильнее и не нужно задевать его самолюбие. Не сдаваться — единственное, что он умеет.       — Я сверну тебе шею, ублюдок.       Это только начало. Весь перепачканный пылью, Йегер встаёт на ноги и остервенело бросается на Жана, который даже не пытается уйти от прямого контакта. Драка становится более ожесточённой. С каждой секундой она всё меньше напоминает обыкновенный тренировочный бой. Жан не критично, но всё же заметно уступает Эрену по скорости. Он периодически пропускает удары.       — Понимаю, иногда забываешь правила, но… бить лежачего? — спрашивает Конни, придя в себя и запоздало переварив увиденное. — Чего им неймётся опять? Такое ощущение, как будто они хотят убить друг друга.       Армин молчит, закрывая нос и рот рукой, чтобы не дышать поднятой Жаном и Эреном пылью. Он знает правду. Он видел это так часто, что уже успел всё понять и потому — перестать беспокоиться. Они действительно хотят убить друг друга. Но только — без «убить».       Трудно сказать, как именно это началось.       С Эреном Армин был близок всегда, близок духовно, и потому, наверное, раздеться перед ним было так легко. Взрослеющее тело требовало своего, а будни в тренировочном лагере как будто намеренно подталкивали к тому, чтобы поскорее расширить скудный список доступных удовольствий. Ерунда, конечно. Глупое оправдание. Солдатская разнузданность, быстро усваиваемая кадетами, не сыграла тут решающей роли. Просто Армин Йегера действительно хотел, хотел во всех смыслах, притом — хотел всегда, от самого начала времён, и с годами лишь раскрывались разные грани одного и того же желания, неизменного, как какой-то единый древний закон человеческой натуры, и сильного.       Это желание жило в крови и проявило себя в совершенно новой для Армина форме — сначала оно отражалось в грязных, мокрых снах, после которых хотелось поскорее вымыться, а потом — в потемневших глазах Эрена. Они держались за руки, увлечённо целовались, порой им даже хватало времени на милые разговоры о свободе и океанах, но Армин понимал, что такая невинность мимолётна — ею нельзя было до конца удовлетворить совершенно невозможную потребность во взаимном обладании, когда стремишься быть впаянным-вплавленным в чужое тело.       Первый раз был самым обыкновенным. Порой Армину становилось неловко, порой — больно, порой — всё вместе. Эрен сдерживался до последнего, боясь причинить вред, но даже его искренние усилия не избавили Армина от необходимости уткнуться лицом в сгиб собственного локтя и крепче сжать зубы, чтобы не издать какого-то жалкого, полузадушенного всхлипа. После всего Арлерт ни капли не жалел о том, что их с Эреном отношения получили новую составляющую.       К тому же, с каждым последующим разом было только лучше. Представления Эрена о сексе уже не сводились к историям пьяных солдат гарнизона, а Армин всё отчётливее понимал, как подставляться и как двигаться, чтобы не приходилось беззвучно выть в подушку. Хотелось испытать всё. Так хотелось, что Арлерт не чувствовал стыда, опускаясь перед Эреном на колени. Он лишь собирался сделать так, чтобы тот напрочь забыл обо всём прочем. И он был поражён тем, как удивительно гармонично и музыкально звучало его собственное имя, произнесённое этим восхитительно хриплым голосом.       Армин знал, что Эрен вскоре вернёт ему этот должок, но он нашёл что-то упоительно привлекательное в самом действии. Может быть, та горячая тяжесть на языке, может быть, дрожь чужого тела, а может быть, сопровождающие звуки, — что-то из этого безумно понравилось Арлерту, несмотря на выступившие слёзы при очередной попытке взять член Эрена в рот целиком.       И это было абсолютно нормально — хотеть кого-то так сильно и, следуя общему на двоих порыву, отбрасывать в сторону всякие предрассудки. Тем более что тело Эрена, становящееся всё более крепким и сильным, так явно отличалось от тела Армина, хоть и проходили они один и тот же курс тренировок. Такая разница буквально сводила с ума. Она лежала за пределами привычки и образа жизни — начало ей дала природа.       Да, пожалуй, это было абсолютно нормально. Всё объяснялось тем, что мир завораживал своей завершённостью, когда в нём духовное соединялось с физическим.       А потом этот же мир превратился в сплошной беспорядок, причиной которого являлся Жан.       Армин продолжает твердить себе — во всём виновата война. Она замарала некогда блестевшие золотом моральные принципы, и теперь прикасаться к ним гадко.       Армин продолжает твердить себе — он не такой, никогда не был таким, но всё равно прогибается под Жаном до хруста в пояснице.       В комнате горит тёплый жёлтый свет, и Арлерт, склонившийся над очередной картой, сонно потягивается. Он разминает затёкшую шею, убирает в сторону шуршащие листы бумаги, и, нечаянно громко проехавшись ножками стула по полу, отодвигается от стола.       Что-то подсказывает ему, что нужно обернуться, и он оборачивается. Увлечённый работой, Армин совсем не слышал Жана и Эрена (или, может быть, это они так старательно сдерживали себя, чтобы не мешать).       Армин до сих пор не понимает, почему ему становится так нестерпимо жарко, когда он видит их вместе. Казалось бы, он никогда не должен был позволить кому-то ещё коснуться Эрена. Казалось бы, он сам должен был упорно ускользать от чужих рук, чтобы падать, падать, падать в руки Йегера.       Эти двое одинаковы в своей неуступчивости и легко воспламеняющейся ярости, но подобные черты не делают их настолько похожими, чтобы тягой к Эрену объяснялась тяга к Жану. Их, всех троих, крепко связало одно и то же чувство, но какое — трудно сказать наверняка.       Стоит оглянуться назад, смело встретиться с недавним прошлым, и всё становится ещё более запутанным. Но ясно одно — с самого начала Жан казался человеком, который был создан для того, чтобы войти в построенный Армином и Эреном мир и там остаться. Было в нём что-то особенное, почти дикое, первородное, как пламя ритуальных костров, разожжённых далёкими и преданными забвению прародителями, что наверняка вели свою борьбу за выживание на бескрайних равнинах, в древних лесах и вдоль длинных побережий. Как бы Кирштейн ни выказывал своё пренебрежение к мечтам Эрена о свободе, Армин разгадал его игру. Это всё — притворство и глупое самовнушение, не более, ведь Жана до смерти пугает то, как силён в нём голос истинной человеческой природы, что зовёт обратно домой — в мир, который был покинут и отдан монстрам.       Эрен больно прикусывает нижнюю губу Жана, и Жан незамедлительно мстит ему — оставляет яркие борозды от коротко стриженных ногтей на чужом плече. Йегер раздражённо шипит, но больше ничего подобного не делает — счёт «один—один» вполне его устраивает. К тому же, сегодня он провинился перед капитаном Риваем, а значит, весь день ему приходилось заниматься какой-то одуряюще монотонной и физически тяжёлой работой. В прошлый раз Ривай заставил его таскать мебель с этажа на этаж, как будто «маленькая перестановочка» помогла бы сделать этот обросший пылью замок более уютным и комфортным для проживания. Хоть каждой вещи найди новое место — временное обиталище Разведкорпуса останется дрянным. Капрал знает это отлично. Но он знает и то, что Йегера нужно нагружать так, чтобы к вечеру он валился с ног, иначе урок не будет усвоен.       Пожалуй, только усталость Эрена предотвращает очередную вспышку непонятного Армину соперничества.       Йегер, сидящий у самого изголовья кровати, прислоняется спиной к стене и запрокидывает голову. Его волосы всё ещё влажные после душа, в который его так любезно затолкал Жан. Его кожа, особенно смуглая после дней постоянного пребывания на солнце, наверняка пахнет мылом. Она не такая мягкая на ощупь, как кожа самого Армина, и далеко не такая нежная, но всё же — очень чувствительная, и потому Кирштейн безумно любит целовать Эрена в шею. Ему нравится эта потрясающая отзывчивость. Он прижимается губами к местечку под челюстью, мокро вылизывает его, спускаясь ниже, к бьющей пульсом венке. Эрен лишь поднимает руку и опускает её на затылок Кирштейна, больно цепляя пальцами сильно отросшие прядки.       — Как девчонка, Йегер, как девчонка, которой впервые залезли под юбку, — с усмешкой произносит Жан, оторвавшись от своего увлекательного занятия. — Ты никакой сегодня. Видимо, здорово накосячил. Отдыхай, спящая красавица. Я подумаю, чем тебя ещё можно порадовать сегодня.       — Пошёл ты нахрен, Кирштейн, — вяло отмахивается Эрен, глядя на Жана из-под опущенных ресниц. — Честное слово, ты отвратителен. — Поэтому ты стонешь, когда я трогаю тебя? И поэтому у тебя сейчас стоит? — голос Жана звучит расслабленно и весело, для него день удался — он предавался скотски счастливому безделью, умудрившись не попасться на глаза капралу. — Учту.       Эрен что-то неразборчиво бормочет в ответ. Что-то наверняка очень нецензурное, в общих чертах отдалённо напоминающее слова «порадуй меня своей смертью», но в силу его состояния больше похожее на кошачье мурлыканье. Он толкает Жана в грудь, но его рука соскальзывает вниз.       — О. Я придумал, — оповещает Кирштейн и цепляет указательными пальцами ремень Эрена, одним привычным движением расстёгивая тяжёлую пряжку. — Только не смей перебудить всех. Тихо.       Жан, отсасывающий Эрену, — одна из лучших вещей среди всех, что Армин когда-либо видел. Кирштейн в этом действительно хорош. Он умеет расслаблять глотку и подавлять рвотный рефлекс, который и прежде сам по себе был у него достаточно слабым. Голова Жана ритмично поднимается и опускается. Кажется, Кирштейн может делать это чертовски долго лишь затем, чтобы потом бесконечно напоминать Эрену о том, как он чуть не заскулил и чуть не стал просить Жана о чём-то большем. Ерунда, конечно. Армин знает — если бы Жан не получал удовольствия от самого процесса, то он вообще не стал бы этого делать.       Кирштейн крепко держит Эрена за бёдра. У Эрена часто срывает крышу, и часто он начинает толкаться навстречу, насильно — во влажное, упругое тепло, чем доставляет массу неудобств. Армин мог бы справиться с этим без особых проблем, но вот Жан действует по принципу «мои игрушки — мои правила». Ему нравится знать, что Йегер полностью зависит от него сейчас, и ему нравится мучить его слишком медленными движениями.       — Жа-а-ан, — тянет Эрен, мысленно оставляя себе заметку о том, что потом нужно будет обязательно отомстить вредному придурку. — Ты не можешь…       — Заткнись. Я же сказал — тихо. Будешь болтать — уйду, и делай, что хочешь, со всем этим.       — Хрен ты уйдёшь. Армин-то здесь, — огрызается Эрен и тут же жалеет о сказанном — губы Жана опять смыкаются на его члене, но на этот раз ещё слабее.       — Проси, — приподнявшись, заявляет Жан.       — Что?       — Проси.       — Больной ублюдок.       — Ладно, тогда я больше не дотронусь до тебя. Жан пожимает плечами и почти отстраняется, но Эрен успевает поймать его за запястье. Видимо, на этот раз Кирштейн не шутит. Кретин. Кретин. Кретин.       —Пожалуйста, Жан.       — «Пожалуйста»?       — Пожалуйста, пожалуйста. Считай, за мной должок.       — Какой?       — Да любой.       Жан согласно кивает и опускается вниз. На всякий случай он крепко перехватывает руки Эрена, чтобы тот даже не смел опускать их на его затылок и подталкивать. Армин представляет, чем всё это обернётся утром. Эти двое обязательно подерутся, потом — шумно помирятся, к обеду снова, возможно, сцепятся из-за какой-нибудь ерунды и будут, разведённые капралом по разным углам, зло смотреть друг на друга до самого вечера. А вечером всё повторится — кто-то будет ужасно уставшим, кто-то будет нахальным, и, если Жан не будет вести себя как придурок, то Эрен вернёт тот самый «должок», о котором вот прямо сейчас, не подумав, проболтался. Опасно, конечно. Чёрт знает, на что Жану хватит фантазии.       Кирштейн, в отличие от Армина, никогда не сглатывает, а сплёвывает сперму в платок, выуженный из кармана форменных брюк. Он делает это после того, как Эрена буквально выламывает в спине, как он почти что кричит, но в самый последний момент успевает закрыть рот рукой, освободившейся от хватки Жана. Веки тяжелеют, и Эрен закрывает глаза. Это чувство абсолютного опустошения напоминает ему тот день, когда они с Жаном сцепились по-настоящему прямо во время чёртового спарринга. Разве что боли нет.       — Как думаешь, Эрен, любит ли он кого-то больше или меньше?       — Я думаю, что тебе нужно заткнуться.       — Сам посуди. Нельзя любить двух разных людей одинаково.       Эрен не испытывает ненависти к Жану даже за то, что он сказал тогда. Он пытается вызывать в себе прежнюю злость, но всё, что ему удаётся вспомнить, — жёсткие губы Жана. Армин смутно осознаёт — сейчас произошло что-то очень важное, что-то такое, что навсегда останется между Жаном и Эреном, но при этом отразится и на нём тоже. Интуиция, не более того, и никаких доказательств нет. И всё же — что-то изменилось.       — Армин, — зовёт Жан, и Арлерту, не остаётся ничего, кроме как забраться на кровать и позволить чужим рукам расстегнуть ремень его брюк. Он не уверен, чьи именно это руки, но он доверяет Жану так же, как Эрену, и потому совсем не боится оставаться с закрытыми глазами. Он знает одно — ему не причинят вреда, и любая боль обернётся несравнимо большим удовольствием.       Армин слышит тихий смешок почти у самого уха. Это — Кирштейн. Это он с непривычной осторожностью снимает с Армина сначала страховочные ремни, а потом — одежду. У Жана, как и у любого солдата, грубые пальцы — их кончиками, лишь самыми кончиками, он то и дело касается такой белой-белой кожи, вызывая лёгкую дрожь во всём теле.       — Сделай это для меня, Жан. Не так, как обычно, — просит Эрен. — Медленно.       — Для тебя? С чего вдруг я буду угождать тебе? — конечно, Жан не может просто так согласиться с Эреном, не огрызнувшись. Их старая привычка перечить друг другу, переставшая значить что-либо, чертовски нравится Армину. — Я сделаю это для себя. И для Армина. Армин, ты же хочешь, правда?       Арлерт кивает. Неспешно и мягко Жан заставляет его откинуться на подушку. Всё это так странно, странно, странно — смотреть на Эрена, сидящего рядом, голого по пояс, но объятия раскрывать не для него, а для Жана. И в то же время это так естественно — быть слабым для них здесь, быть сильным для них же на поле боя. Целовать Жана, изменившего своей обыкновенной манере чуть ли не до крови кусать чужие губы, и приходить в какой-то трепет при мысли о том, что его вкус — вкус Эрена тоже.       Жану это всегда даётся с трудом — быть терпеливым, и его нежность сама по себе отмечена подавляемой силой. Как бы он ни старался, его ласка почти болезненна — в ней слишком много нетерпения, и за это, за осуществляемый им самоконтроль ему можно быть благодарным вдвойне.       Армин хорошо понимает, почему Эрен попросил Кирштейна быть таким сегодня. Он приоткрывает рот, позволяя пальцам Жана оказаться внутри, и скользит по ним языком. Забавно — и Эрен, и Жан смотрят на это одинаково жадно. Совершенно одинаково. И всё же Эрен сделал бы по-другому — толкнулся бы чуть дальше, надавил бы на мягкую, тёплую поверхность, тем самым заставляя Армина открыть рот шире. Для Йегера это что-то вроде обязательного ритуала.       Жан вынимает мокрые от слюны пальцы, спустя мгновение Армин чувствует их между своих широко разведённых ног. Кирштейн долго растягивает его, зовёт по имени, зовёт своим принцем, одними губами прикусывает мочку уха. У Эрена темнеют глаза. У Эрена взгляд останавливается на лице Армина, как будто он пытается запомнить, как тот хмурит светлые брови, как закусывает покрасневшие губы. Хрупкость человеческой жизни. Вот, что он надеется уловить в чужих движениях.       Армин крепко держится за широкие плечи, без всякого стеснения насаживается на длинные пальцы Жана. Помнит, что Эрену это нравится. Помнит, что Жану это нравится не меньше. Чувствует — ему самому нужно сейчас именно так, потому что Кирштейн продолжает шептать на ухо всякие непристойности. Кажется, его голос создан для того, чтобы говорить все эти вещи.       — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы мы с Эреном делали это одновременно? — спрашивает он, и Армину не нужно видеть его лицо, чтобы быть уверенным в том, что его губы растягиваются в этой невозможно пошлой улыбке. — Я не о том, что мы могли бы растягивать тебя вдвоём. Я о том, чтобы… — Жан замолкает, давая Армину возможность додумать самому.       Армин стонет как-то жалобно. Думал, конечно. И не раз. Они никогда не пробовали чего-то подобного — Арлерт слишком узкий, а Эрен и Жан слишком большие. Это было бы ужасно больно. И всё же — сама мысль о том, чтобы вместить их обоих, приводит Армина в восторг.       — Я вижу, — продолжает Жан, — для тебя такие фантазии не в новинку. Почему, Армин? Ты испорченный, испорченный мальчишка, хотя выглядишь как ангел.       — Не в этом дело, — отзывается Армин таким слабым, прекрасно, просто прекрасно слабым голосом, что Эрену отчаянно хочется Жана ударить и тут же его губы, разбитые в кровь, поцеловать — именно за то, что он доводит их общего возлюбленного до этого прелестного состояния. — Просто иногда я мечтаю о том, чтобы вы были одним целым. И в то же время я не могу позволить никому из вас исчезнуть.       Жан плавно входит в Армина, легко, благодаря долгой подготовке — почти что безболезненно.       — Скажи всё, что хотел сказать. Сейчас — самое время. Я знаю, ты не позволишь себе ничего подобного потом.       — Сначала я думал, что ты — часть Эрена. И я принял тебя так, словно ты был его продолжением. Но теперь — теперь я знаю, какие вы… — Армин всхлипывает с первым медленным и слитным движением Жана, — разные, совсем разные. И я разделяю вас.       На холодном рассвете Армин просыпается между Эреном и Жаном. Тяжёлая рука Кирштейна лежит поперёк его живота, и такая же тяжёлая рука Йегера — поперёк его груди. Они никогда прежде не засыпали втроём в одной постели. Очевидно, Эрен был слишком измотан, чтобы дойти до отведённой ему капралом комнаты, а сам Жан почему-то не хотел его отпускать, и это совпадение дало Армину возможность очнуться при самых лучших условиях из всех возможных.        До подъёма — от силы минут десять-пятнадцать. Скоро по этажам, грохоча подошвами сапог, пройдут дежурные и объявят оставшееся до завтрака время. Потом они же боязливо скроются где-нибудь, чтобы не попасться под горячую руку капралу Риваю, который наверняка не поленится отправиться на поиски опоздавших к столу.       Армину совсем не хочется будить Жана и Эрена. Да и самому вставать неохота. Пол наверняка ледяной, как и всё в этом замке. Но от необходимости не избавиться одним нежеланием. Арлерт осторожно перебирается через Жана и, стараясь не шуметь, подходит к окну. Небо — белое, лесная даль затянута молочным туманом. Глаза режет от чистоты пейзажа.       Армин думает — всему виной война.       Это она придаёт миру красный оттенок безумия и тем самым заставляет практически каждого человека совершать такие поступки, о которых он прежде и думать не смел.       Правда, не получается искренне верить в это утром, когда всё вокруг кристально прозрачно, и когда взгляд, становясь несравнимо нежнее и печальнее, замирает на спящих рядом Жане и Эрене.