Start again

And there's nothing, that I can do Except bury my love for you. Moondust – Jaymes Young

*** - Ты откуда так поздно? – Юнги отрывается от ноутбука, заканчивая редактировать новую главу, и оглядывается на вошедшего в комнату Чонгука. - С занятий, - бросает парень в его сторону и бредет к шкафу, на ходу снимая с себя кофту. Юнги провожает тоскливым взглядом его спину, закусывает губу, обижаясь, хотя вроде бы не на что. – Я буду поздно, не жди меня. - А куда ты сейчас? – сглатывая комок в горле, почти шепотом спрашивает Мин и прикрывает глаза. - В спортзал, - Чонгук со спортивной сумкой в руках подходит к Юнги со спины и коротко чмокает в макушку, - ложись спать без меня, хорошо? Юнги кивает, закусив до боли губу, и убирает руки с клавиатуры ноутбука, сжимая их в кулаки. Он знает, что Чонгук соврал. По крайней мере про занятия. - Да, мне тоже было весело сегодня, - Юнги открывает глаза, вслушиваясь в голос Чонгука, доносящийся еле слышно из-за двери спальни, - завтра? А куда мы пойдем? Я не говорил, что не могу, просто… у меня есть кое-какие дела, но я что-нибудь придумаю. Сладких снов, я знаю, что тебе сегодня будет сниться, вернее кто. А вообще пора бы уже решить этот вопрос, может я тогда слишком поторопился..? Мину внезапно становится очень холодно, хотя окна закрыты и он под своим теплым одеялом. Именно сейчас он отчетливо понимает, что то, чего он боялся и то, о чем знал еще тогда, случилось. У Чонгука кто-то есть. Юнги знал, что так и будет, предупреждал, просил младшего отступиться, сопротивлялся ему в начале, знал, что привяжется, знал, что влюбится, и знал, что будет больно. Но не знал, что настолько. Гук входит в спальню очень тихо, бросает сумку рядом с кроватью и, взяв что-то из шкафа, идет в душ. Возвращается он так же тихо, аккуратно отодвигает одеяло и проскальзывает в постель. Юнги задерживает дыхание в ожидании когда же его так привычно прижмут к родному и такому теплому телу, но Чонгук не двигается, продолжая лежать абсолютно неподвижно, и засыпает, не сделав даже попытки. Мин Юнги закрывает глаза, чувствуя, что в комнате, а может и во всем мире стало еще холоднее. Больно. - Юнги-хен, может мы отложим все сегодня? – Чонгук спрашивает небрежно, словно это ничего для них не значит, так, словно они просто откладывают поход в кино, а не ту выставку, которую так долго ждал Мин. – Мне нужно готовиться к завтрашнему коллоквиуму, я собирался пойти в библиотеку. Чонгук снова врет, думает Юнги, но ничего не говорит, только кивает и отворачивается к мойке, выплескивая содержимое кружки, к которой едва притронулся. Юнги боится спросить, боится услышать правду, боится услышать те самые слова, а потому в который раз проглатывает обиду, прячет боль глубже в сердце и растягивает губы в фальшивой улыбке. - Хорошо, - ровным голосом отвечает Мин, - сходим как-нибудь еще. Готовься усерднее, Чонгуки. Я люблю тебя. «Я люблю тебя» выходит полузадушенно, и старший быстро отворачивается от взметнувшегося к нему взгляда Чонгука, торопясь выйти из кухни до того, как младший сможет все прочесть по его лицу. Юнги сейчас не готов его отпустить, но будет. Он сможет. - Помнишь, я говорил о том, что нам не стоит начинать отношения? – Юнги проводит ладонью по расслабленно вытянутой руке Гука, с болью слушая его размеренное дыхание. – Помнишь, я предупреждал о том, что когда-нибудь ты поймешь, что наша разница в возрасте станет нам помехой, что ты поймешь, что я не тот человек, который тебе нужен? - О чем ты говоришь? – Чонгук рывком приподнимается, перехватывая руку Мина и глядя прямо в глаза. – Что случилось, хен? - Я хочу разорвать наши отношения, - шепотом произносит Юнги и замирает от резкой боли в груди. – Сегодня. - Разорвать? – так же шепотом спрашивает Гук, резко выпуская руку старшего из своей, словно обжегшись. – Ты серьезно? - Да, - кивает старший, отводя взгляд и дыша неглубоко и часто, - я совершенно серьезно. Он закусывает нижнюю губу, не желая рассказывать о том, как случайно увидел Чонгука с незнакомым ему парнем. Они целовались, а Мин, видевший это, еще пару минут не находил в себе силы отвернуться, уйти или хотя бы закрыть глаза. Все вставало на свои места: все отговорки, отмазки, почему он не может вернуться домой пораньше, то, что они больше не засыпали как раньше в обнимку, что не засиживались подолгу на кухне, играя в гляделки, когда выигравший получает поцелуй, а проигравший моет посуду, что не было больше тех взглядов от Чонгука, что заставляли Юнги трепетать и чувствовать тепло где-то внутри. Не было больше этого, была только постоянно встававшая перед мысленным взором старшего картина закрывшего глаза Чонгука, целующего другого, и это было больно. Мин Юнги последние три дня готовился к этому разговору, репетировал речь перед зеркалом, стараясь заставить голос не дрожать, а лицом оставаться невозмутимым. Единственное, что он не учел, так это то, что будет настолько больно выдираться из цепляющихся за него рук Чонгука, слышать недоуменное «хен, объясни, в чем дело, скажи что-нибудь» и сдерживаться, чтобы не спросить его, что это был за парень. Юнги не станет унижаться, выспрашивая на кого его променяли, Юнги взрослый для всего этого дерьма, а потому он только кривит в несколько болезненной ухмылке рот, говоря, что квартиру оставит младшему и предупредит хозяина, что больше здесь не живет. Он еще вчера позвонил Сокджину, попросившись пожить у него первое время. Он знает, что будет плохо, знает, что его будет ломать по Чонгуку, что он будет рваться обратно, но он уже все решил. - Прости, Чонгук-и, - выдавливает из себя улыбку Юнги, - я только сейчас начинаю понимать, что поступал эгоистично все наше с тобой время, совсем не думал о том, что будет лучше для тебя. Кто будет лучше… Мин игнорирует очередное «хен, подожди», неосознанно стараясь запомнить эту интонацию, это обращение, и торопится встать с дивана, чтобы нетвердыми шагами уйти в ванную, закрыться на все замки, пустить в раковине воду и наблюдать в зеркале как он сражается с собой за возможность продолжать дышать, а не задыхаться без Чон Чонгука. Юнги старается не слышать поначалу робкие стуки в дверь, через минут десять превращающиеся во вполне реальные попытки выбить ее из петель. Еще больше Юнги старается собрать себя для еще одного акта в созданном им самим спектакле «уйти достойно». Ему удается. «Оскара» за этот столик, пожалуйста. *** Чон Чонгук только с третьего раза правильно вводит комбинацию на входной двери, но раздавшийся приветственный писк совсем его не радует. Становится только хуже. Особенно когда видит темную прихожую, и даже сам запах в квартире ясно дает понять, что дома все не так. Совсем не так. Сегодня уже двадцать три дня, как в квартире нет Юнги. Чон на минуту прислоняется спиной к стене и закрывает глаза, чтобы собраться с духом, и высокий уровень алкоголя в крови на несколько секунд позволяет сознанию забыть о том, что произошло двадцать три дня назад, позволяет Чонгуку представить, что прямо сейчас он видит как горит неяркий свет в спальне, как негромко окликает его Мин Юнги, спрашивает голоден ли он, как стоит в проеме двери в легких пижамных штанах и большой футболке Гука. Чонгук улыбается видению ярко и все же не выдерживает, открывает глаза, чтобы в следующее мгновение улыбка исчезла с лица, а сам парень лишь сползает по стене вниз с мучительным стоном. В квартире все так же темно и тихо. И нет Мин Юнги. Гук прячет лицо в сгибе локтя, дышит глубоко и быстро, пытаясь справиться с приступом тошноты, и сейчас совсем не ясно, то ли это от количества алкоголя, что он вливал в себя полночи, то ли это от внезапно накатившего приступа паники. Карман тонкой тканевой куртки светится приглушенным светом, вибрация от телефона расходится по телу легко, и Гук бы проигнорировал звонок, но слепая надежда, вдруг это Юнги, заставляет его выудить аппарат из кармана и попытаться сфокусировать взгляд на ярком экране. Выходит плохо, и парень просто проводит носом по экрану, принимая вызов. - Хен? – голос звучит хрипло, и даже сам Чонгук слышит в нем мольбу, но ему все равно. - Чонгук-а, - раздается совсем не миновское обращение, голос гораздо ниже и глубже, и Чон поначалу искренне морщится от разочарования, понимая, что звонит Ким Тэхен, - ты нормально добрался? Я же говорил, что ты можешь остаться у меня… В голосе и вообще в выборе слов Гук ясно слышит недосказанное «или я бы мог поехать с тобой», но почему-то даже сама мысль о том, что Тэхен войдет в их с Юнги, простите, уже не в их с Юнги, квартиру кажется невыносимой. И он в который раз просто игнорирует эти недомолвки, глуша чувство вины за это. Да, в этом он тоже виноват, но это ни в какое сравнение не идет с тем, в чем Чонгук виноват перед Мин Юнги. Он ведь его не простит? Чонгук бы не простил. Наверное. - Все хорошо, Тэ, - выдыхает Чонгук в трубку, с силой проводя рукой по своим волосам и откидывая голову назад. – Давай я тебе завтра позвоню? - Хорошо, - легко соглашается Тэхен и вполголоса говорит кому-то, что сейчас вернется. Эти слова звучат приглушенно, будто микрофон прикрыли рукой, но Чонгука это почему-то даже не волнует. Ему странным образом все равно. – Поедим завтра вместе? Чонгук невнятно угукает и кладет трубку не в силах больше слушать чужой голос. Он, прищурившись, смотрит на экран и, не думая, набирает цифру один в режиме быстрого набора. «Абонент находится вне зоны действия сети». Ну а как же иначе, невесело хмыкает Чон и делает попытку встать на ноги, ударяет ребром ладони по кнопке включения света и, жмурясь от яркого света, идет в гостиную, чтобы найти второй телефон, для которого специально покупал новую сим-карту. Пальцы набирают знакомый номер быстро, и парень задерживает дыхание, поднеся трубку к уху и выжидая длинные гудки. Один, второй, третий, и… - Алло, - звучание сонного родного голоса ударяет по нервам, заставляя протрезветь в рекордные сроки, и Чонгук зажимает рот рукой, чтобы не издать и звука, боясь того, что как только тот его узнает, то тут же бросит трубку и больше никогда ее снова не поднимет. – Говорите. Вы знаете который сейчас час? Чон закрывает глаза, вжимая крепче трубку в ухо, словно надеясь попасть туда, на тот конец провода, туда, где сейчас Юнги. - Уважаемый сталкер, отъебитесь наконец, - даже раздражение Мина Чонгук готов слушать вечно, а потому совсем не обижается, вслушиваясь в такой родной голос. Он знает, что терпения у Юнги в такое время ровно на две минуты, которые он, видимо, уже за сегодня израсходовал. – Больше не звоните. Чонгук позвонит, и Юнги снова поднимет трубку. Почему он продолжает отвечать на звонки с этого номера, Гук не знает и, если честно, знать не хочет. Даже просто слышать Юнги хорошо. Становится немного, совсем чуть-чуть, легче. Ведь это все, что ему пока остается. *** Юнги понимает, что выглядит по меньшей мере странно, но все так же качает головой, отказываясь от поездки в Сеул. В Сеул ему нельзя. И в Пусан нельзя. Только причину начальнику он назвать не может, а потому лишь хмурит брови и молчит, продолжая качать головой. - Больше некому, - сердито произносит Ким Тэхо и чуть сильнее, чем нужно толкает кипу бумаг к краю стола. Бумаги разлетаются по полу, и мужчина раздраженно выдыхает, опускаясь на корточки рядом со спокойно присевшим и собирающим бумаги Мин Юнги. – Юнги, мы все тебе оплатим: перелеты, проживание, питание, премию тебе дам, хочешь? Но без тебя там никак, слышишь? Этот придурок выдвинул ультиматум: либо за рукописью приезжаешь ты, либо никто, и он готов разорвать контракт и выпустить книгу в другом издательстве. Мы не можем потерять этого автора, Юнги-я. Мин методично собирает бумаги в кучу, стараясь не думать о том, что будет, если он вернется в Сеул. Чон Чонгук. От одной единственной мысли о нем сердце пропускает удар, усилием воли парень загоняет все чувства и эмоции внутрь и выпрямляется лишь когда на полу не остается ни одного листочка. - Хочу курировать все проекты этого автора, - негромко говорит Юнги, опуская собранную стопку бумаг на стол главного редактора, - и еще: мы издадим рукопись, которую я выберу. Юнги выходит из кабинета руководства, получив все, что хотел, но его не оставляет чувство, будто его все же провели. Только бы выдержать эту поездку, только бы выдержать… Сеул встречает его дождем: тяжелые тучи, затянувшие небо, выглядят совсем уныло, но полностью соответствуют душевному состоянию Юнги. Парень вжимается в спинку заднего сидения такси и возносит беззвучные мольбы небесам позволить ему избежать одного-единственного человека. Ведь он не так много просит, правда? - А твой босс расщедрился, - присвистывает Ким Сокджин, заглядывая за плечо друга и стараясь оглядеть номер отеля с порога, - мне зайти или мы прямо сейчас отправимся в бар? - Заходи, - обреченно выдыхает Юнги, отступая вглубь холла и пропуская друга, - я только переоденусь и пойдем. - Долго уговаривал приехать сюда? – Джин скидывает пальто в кресло у окна и укладывается на кровать, игнорируя небольшой кожаный диван. – Что пообещал? - Кураторство над всеми проектами Ким Намджуна, премию, оплату всего, что потребуется в поездке и выпуск любой рукописи по моему выбору, - жмет плечами Мин, раскрывая небольшой чемодан и вынимая свежую рубашку. – Я получил даже больше, чем рассчитывал. - И все только потому, что… -… Ким Намджун хочет работать именно со мной, - заканчивает с улыбкой Юнги и быстро скидывает с себя свитер, - все же в том, что я умею найти подход к авторам, есть свои плюсы. - Знаю я твои подходы, - фыркает Сокджин, подтягивая к себе одну из подушек, - сидишь с их рукописью днями и ночами, будто это и твое детище тоже, правишь и правишь их, пока буквы в глазах двоиться не начинают. Я бы на твоем месте отдавал бы эту работу тем, кто за это деньги получает – младшим редакторам – а не сам бы горбатился. - Вот именно поэтому мое издательство так за меня держится, - парирует Юнги и проводит рукой по светлым волосам, мельком глянув на себя в зеркало. – Вот вроде бы давно перекрасился, уже два месяца как, а все равно непривычно. - Тебе идет, - вполголоса говорит Джин, становясь серьезным, - тебе и впрямь идет быть… другим. Юнги на секунду замирает, ясно различая за словом «другим» невысказанное «без Чон Чонгука», но привычно отодвигает мысль в сторону, словно накладывая еще один пластырь на до сих пор кровоточащее сердце. Еще одна заплатка, еще одна попытка приглушить боль, еще один день без Чонгука. - Ты же не говорил ему, что я приеду, да? – парень стискивает зубы, отгоняя прочь мысли о том, что это уже паранойя, но не спросить он не мог. - И зачем мне это было делать? – Джин поднимается с кровати, одергивает одежду и смотрит обиженно. – Мне тогда пришлось тебя по кускам собирать, если помн… - Идем, мне нужно срочно выпить, - быстро перебивает Мин, не желая вспоминать, выхватывает из стоящей неподалеку сумки наличные, карту и телефон, и почти бегом мчится к двери, - вот очень срочно. Ким Намджун назначает встречу у себя дома, отговариваясь тем, что ему хочется провести встречу там, где рождалась книга. Юнги не спорит, он только записывает адрес и вызывает такси. Иногда безумно хочется пройтись по всем тем местам, что он любил и где часто бывал раньше, но он этого не делает по двум причинам: там вполне может быть Чонгук и там совершенно точно будут воспоминания о Чонгуке. И Мин даже не знает что хуже. Ким Намджун оказывается спокойным и весьма вежливым человеком, который улыбается Юнги так, будто они давно знакомы. Улыбается с ямочками на щеках, кажущиеся Мину очаровательными, и которые рушат весь образ, что он построил в своей голове, отталкиваясь от стиля письма и мыслей, которые за несколько недель, что Юнги провел за правкой рукописи, стали почти родными. Намджун… теплый. Юнги ловит себя на том, что дал слишком личную оценку человеку, с которым его связывают лишь рабочие моменты, и становится как-то не по себе. Ровно до того момента, пока Намджун не опрокидывает чашку с чаем на пол, слишком эмоционально объясняя почему хочет переписать последнюю главу. - Простите, - извиняется автор, бросаясь за салфетками и усаживая обратно в кресло ринувшегося на помощь Мина, - вечно со мной так. Тэхен постоянно говорит о том, какой я у него косорукий брат. - Ничего страшного, - отмахивается Юнги, наливая Намджуну новую чашку чая. – Тэхен ваш младший брат? - Да, он скоро должен вернуться, познакомлю вас с ним, - Ким с громким вздохом усаживается обратно, - как я слышал, вы будете вести мои проекты, да? - Да, - кивает блондин, бросая взгляд на заваленный бумагами письменный стол, - и у вас много идей, как я погляжу. - Это все пока просто черновики, - качает головой Намджун, замечая взгляд собеседника, - я еще не уверен, готовы ли они увидеть свет. Юнги доволен тем, как проходит встреча: они обсудили важные пункты сотрудничества, договорились о том, что переписанную главу Мин получит через неделю и утвердили макет обложки книги. И за этот вечер Юнги понял, что работать с этим автором ему будет легко и даже приятно. - Спасибо, что прилетели ради меня, - прощается Намджун, провожая Мина до такси, и внезапно светлеет лицом, выглядывая кого-то позади Юнги. – Я же говорил, что Тэхен скоро вернется, он с…эээ… другом. - Намджун-хен, - доносится громкое из-за спины Мина, и Юнги с искренней улыбкой оборачивается, чтобы поприветствовать брата Намджуна, думая о том, что у такого человека должен быть действительно хороший брат, и на долю секунды действительно рад с ним познакомиться, пока вспышка узнавания не заставляет замереть, а после и вовсе желать исчезнуть. Сердце пропускает удар, когда он встречается глазами со стоящим чуть позади улыбающегося Ким Тэхена Чон Чонгуком. *** Чонгук стоит в дверях спальни и внезапно понимает, что не может сделать и шага в сторону кровати, потому что не может больше укладываться на свою половину и смотреть на место рядом с собой, которое раньше всегда занимал Юнги. Чонгук стоит в дверях и уже полчаса как пытается вспомнить почему решил разрушить то, что у них было, почему поддался соблазну и согласился на ту злосчастную встречу с Тэхеном, почему позволил себе забыть о том, что всегда чувствовал к Юнги, почему посчитал не таким уж и скверным дать себе волю и увлечься другим парнем. Сотни «почему» кружатся вокруг Гука и все больше напоминают стервятников, слетевшихся на останки того, что Чонгук убил своими руками. На останки их с Мин Юнги любви. Чон зажмуривается и снова переживает те страшные минуты во время их последнего разговора. « - Не нужно этого делать, Чонгук, - Юнги перехватывает руку младшего и мягко отстраняет от себя, - позволь мне собрать спокойно вещи. Ты можешь пока пойти погулять, встретиться с кем-нибудь, сходить в кино или спортзал, а когда вернешься, меня уже здесь не будет. Давай не будем устраивать из нашего расставания трагедию, хорошо? - Расставания? – яростно выпаливает Гук, почему-то с болью замечая, что его назвали не таким привычным «Чонгук-и», а почти безликим «Чонгук», лишь затем концентрируясь на том, что его бросают. Его страшно бесит то, что Юнги говорит об этом так спокойно, так буднично, словно не они прожили полтора года вместе, словно они уже ничего друг для друга не значат и не значили никогда. Гука бросают в первый раз, и это ему совсем не нравится, не нравится настолько, что он совсем не думает о том, что виноват вообще-то он сам, что Юнги в своем праве, что он тоже вполне может решить, что эти отношения уже стали обузой. Не то чтобы сам Чон так думал, но те несколько свиданий с Ким Тэхеном подарили ему столько новых чувств и впечатлений, наполнили его жизнь новыми красками, подарили гамму приятных эмоций, ощущений и, попросту говоря, вскружили голову. Вспомнив о Тэхене, младший на секунду-другую чувствует угрызения совести, опускает вновь протянутую к хену руку и пытается понять, что чувствует. Ему дают свободу, он больше не должен чувствовать себя таким виноватым, принимая поцелуи Тэхена, он больше может не врать о том, где был и почему вернулся так поздно, он больше не… будет частью жизни Мин Юнги. Он застывает посреди комнаты, отстраненно наблюдая за тем, как быстро-быстро исчезают вещи Юнги в чемодане и сумках, стоящих у стены. Чон Чонгук так глубоко погружается в мысли, что даже не замечает как подрагивает спина Юнги, засовывающего в сумку их последнее совместное фото». Чонгук вспоминает все, открывает глаза и с силой втягивает в себя воздух, чувствуя как разверзается внутри пропасть, наконец вскрывается рана, что, возможно, была там с того момента, как за Мин Юнги закрылась дверь. Гук не в силах стоять на месте, он мечется по комнате, повторяя маршрут собирающего вещи Юнги, отмечает то, как многого здесь теперь не хватает, и каждый пропавший со своего места предмет углубляет рану где-то у него внутри. Чон в агонии ищет хоть что-то материальное, напоминающее о том, что Юнги был здесь, жил с ним, любил его и просто был рядом, но в квартире нет ни одной его вещи, ни одной его частички, которую бы Гук мог прижать к себе и хоть на секунду представить, что Мин еще здесь. Нет ничего. Нет даже совместных фотографий, что Юнги всегда распечатывал и бережно вкладывал в альбом. Чонгук часто смеялся над этим, называл «стариковской привычкой», хихикал над обиженным старшим, а после стирал поцелуями угрюмое выражение на красивом лице хена. Чонгук смеялся над этим раньше, а теперь бы отдал все, чтобы снова увидеть склонившегося над кипой их фотографий Юнги. Чон Чонгук рыщет по квартире как ищейка, буквально переворачивая все вверх дном, чтобы найти хоть что-то, что мог оставить после себя Юнги. Он ведь помнит, что тогда, в тот день, когда он видел Мина в последний раз, Юнги забрал не все, посетовал на то, что не вместится все в его чемодан и несколько небольших дорожных сумок. Чон тогда пожал плечами, слишком обиженный, слишком злой, чтобы остановить парня, слишком запутавшийся в своих чувствах, и ушел на кухню, где провел все время, стараясь не обращать внимания на то, как хлопает дверь ванной и как шаркает ногами Мин, укладывающий свои личные вещи. Чонгук помнит как почувствовал спиной присутствие на кухне Юнги, как обернулся к нему и выдавил из себя «все забрал?». Только сейчас Гук понимает, что улыбка на лице Мин Юнги была вымученной и пропитанной болью, полной того чувства, что бьет больнее всего на свете – чувства потери и предательства любимого человека. Только сейчас Чон Чонгук понимает, что Юнги все знал, знал о его лжи и знал о Тэхене. И только сейчас Чон Чонгук понимает, как себя ненавидит. *** Юнги старается не вспоминать о времени, когда жил у Джина после своего ухода от Чонгука, старается не вспоминать о том, как сложно было даже дышать без той саднящей в груди боли, как сложно было не искать спросонья Чонгука рядом с собой, как сложно было по привычке не окликать его по имени, просыпаясь от духоты в гостевой спальне Ким Сокджина и не находя парня рядом с собой. Как сложно было… Все то время можно уместить в этих трех словах. Через пару недель беспросветного пьянства, истерик на фоне обнажающего душу алкоголя, просто адской злости и даже порывов вернуться, Мин Юнги наконец отпустило. Отпустило настолько, что он смог вполне спокойно вернуться из спешно взятого в период просветления отпуска и попросить перевода в другое издательство. Решение уехать из города было вполне логичным, а вопрос куда решился сам собой, когда из возможных мест работы он увидел местонахождение одного из крупных партнеров издательства. Дэгу. С его опытом работы, успешно завершенными проектами и хорошими рекомендациями от руководителя устроиться на новом месте работы труда не составило. Квартиру он себе присмотрел в том же районе, где он когда-то жил с родителями. Вечерами, чтобы не сидеть в темной и пустой квартире в одиночестве и не давать себе тосковать о Чонгуке, Мин Юнги гулял по родному городу, гулял по тем местам, которые видел в последний раз будучи школьником, вспоминал как бывал здесь с родителями или друзьями, обходил стороной лишь одно место – оживленный перекресток, где произошла авария, в которой погибли его родители. Теперь таких мест, которые он предпочитал избегать, было несколько: тот перекресток в Дэгу, Пусан и Сеул. И два места из трех были связаны с Чон Чонгуком, это ли не показатель того, насколько сильно проник в его сердце и душу этот парень? Юнги кажется, что время замерло, замерло в момент, когда он посмотрел в глаза стоящему слишком близко от него (и целый квартал будет казаться слишком близким расстоянием) Чонгуку. В этих почти черных зрачках он снова видит себя, разбитого и страдающего, невероятным усилием воли отводит взгляд первым и сжимает крепче зубы, чтобы пережить этот миг достойно, снова не упасть в ту пучину отчаяния и боли, где тонул в страшные две недели у Джина. - Добрый вечер, - Юнги растягивает губы в улыбке, фальшивой насквозь, но кроме знающего его Чонгука, это никому в глаза не бросается, - вы, наверное, и есть тот самый Тэхен? «Тот самый Тэхен» выходит почти невинно, но Чон все же вздрагивает как от удара, протягивает к Юнги руку, но тут же опускает, наткнувшись на чуть отдающий презрением и болью взгляд. - Вы и есть новый агент моего брата? – Тэхен будто и не замечает напряжения, повисшего между всеми ними в холодном сентябрьском воздухе. – Рад познакомиться, господин Мин. Вы уж Намджун-хену не давайте спуску, он иногда неделями не может и строчки хорошей выдать. - Зато за следующую неделю разом заканчиваю книгу, - парирует Джун, взглядом обещая болтливому братцу кару небесную, - не слушайте его, Юнги. - Младшие они такие, да, - кивает Мин, бросая быстрый трудночитаемый взгляд на Гука, пожирающего его взглядом, и тут же отворачиваясь, - мне уже пора. Спасибо за встречу и будем на связи, хорошо, Намджун? Ким Намджун кивает и улыбается так, что снова видно ямочки, краем глаза замечая, как морщится друг Тэхена, но отмахивается от этого, предпочитая тепло попрощаться с человеком, которого заставил приехать из другого города. И, быть может, вину за это он бы и чувствовал, но общение с Юнги вживую оказалось намного приятнее, нежели посредством электронных писем, которыми они обменивались в процессе работы. - Юнги, подожди, - слышит Мин голос Гука, который так надеялся забыть, и быстро садится в такси, захлопывает дверь и, словно боясь, что в следующую секунду его из автомобиля вытащат, спешно просит водителя ехать. Юнги не оборачивается, даже не старается заглянуть в зеркало заднего вида (все равно бы не сработало, настроено ведь для водителя, а не для пассажира на заднем сидении), он просто закрывает глаза и старается дышать ровнее. Истерика сейчас ему совсем не нужна. - Я ведь просил всего лишь одного – не встретить его, - издает стон Мин и закрывает лицо руками, - всего лишь одного… Водитель такси только жмет плечами, услышав эти слова, и продолжает следить за дорогой – не любит он влезать вот так в дела пассажиров, он всего лишь водитель. Но все же бросает озабоченный взгляд на пассажира в зеркало заднего вида, когда слышит позади себя смех, кажущийся немного истеричным. Юнги проигрывает битву. - Мне нужно срочно уехать из города, - продолжает повторять эту фразу Юнги, забрасывая в маленький чемодан свои вещи. Обычно аккуратный Мин в этот раз даже не утруждает себя тем, чтобы уложить вещи как следует, он просто закидывает все кучей, мало заботясь о том, достаточно ли плотно закрыл бутылек с тонером для лица и положил ли зубную щетку в специальный футляр. Мин Юнги в панике и ему совсем не до этого. - Ты думаешь, что Чон Чонгук обзвонил все отели и выяснил где ты остановился за час, который прошел с того момента, как вы встретились? – Джин выглядит усталым, дергая себя за галстук, ослабляя его и стаскивая с шеи. – Уймись уже, а? - Чем быстрее я вернусь в Дэгу, тем лучше буду себя чувствовать, - бубнит парень, продолжая метаться по номеру, - нужно переделать билет на ближайший рейс. Не могу я ждать завтрашнего вылета. - Выпей это и успокойся, - Джин тянется к мини-бару и вкладывает в руки друга несколько бутылочек с виски, - при мне пей. Прямо сейчас. Юнги делает над собой усилие и открывает бутылочки, зачем-то принюхивается и выпивает все залпом, морщится и закашливается, вызывая смех Джина, который вскрывает еще пару и пьет уже сам, но не спеша, а смакуя. - Успокоился? – Сокджин кидает галстук в кресло и усаживается поудобнее во второе. – А теперь давай закажем еды в номер, пару бутылок вина и просто пересидим эту ночь здесь, а завтра ты сядешь в самолет и снова улетишь в свой Дэгу. Мин Юнги выдает чуть хмельную ухмылку и салютует пустым бутыльком. *** Чонгук не объясняет Тэхену и Намджуну зачем ему знать где остановился новый агент последнего, он просто не может. Гук и сейчас не до конца верит в то, что судьба свела их вместе. Снова. Не то чтобы он не искал Юнги, он искал. Начал искать в тот же миг, как осознал, что не может смириться с его потерей, потерял надежду где-то через месяц, не мог больше обрывать телефон Ким Сокджина, не мог больше слушать его гневные отповеди, не мог в который раз понимать что он натворил. Сейчас он с болью в голосе произносит имя Юнги, едва не рычит, когда Тэхен, наконец понявший, что это именно тот самый Юнги-хен, просит брата ничего Чонгуку не говорить. Гук со всей своей напористостью все же выпытывает у старшего Кима название отеля, бросает отрывистое «спасибо» и мчится на улицу, забыв про куртку и сумку, что оставил в прихожей. Чон Чонгук по пути к отелю прокручивает в голове всю их встречу, вспоминает его голос, наконец звучащий вживую, а не искаженный телефонной линией, вспоминает лицо Юнги, его светлые волосы, новые едва заметные морщинки между бровями, говорящие о том, что его Юнги снова изводит себя работой. Его Юнги. Или уже не его Юнги. - Нет, все нормально, иди, - пошатываясь, идет к двери Юнги, - передай Суен, что она ангел, раз терпит такого придурка как ты. И вообще, почему вы еще не живете вместе? Ах да, ты же дурак. - Пьянь, - парирует Джин, пытаясь подхватить с кресла брошенный туда в начале вечера галстук, но промахивается два раза. Узкая полоска ткани дается в руки только с третьего раза, и Сокджин будто в отместку крепко сжимает ее в руках с перекошенным от досады лицом. – А ты чего в руки не даешься, страшная тряпка? - Кто бы говорил, - задумчиво говорит Мин, глядя на то, как запинается о пустую бутылку и едва не падает друг, - может тебе лучше заночевать здесь, а? - Суен ждет меня внизу, - улыбается Ким Сокджин и в следующее мгновение из кармана его брюк раздается детская песенка, - о, Суен звонит. Юнги на выбор рингтона закатывает глаза и все же позволяет Джину выйти из номера. Портье, что случайно оказывается на этаже, любезно подхватывает парня под руку, кивает Мину, сосредоточенно заталкивающему пару купюр ему в кармашек и кивает еще раз, когда Юнги говорит, что его друга нужно отвести в холл и там его заберут. Мин Юнги, опершись о косяк двери рукой, минуты три смотрит вслед удаляющемуся в обнимку с портье другу, вздыхает тяжело и возвращается в номер. Ему бы стоило немного поспать перед вылетом и постараться чуть протрезветь, но куда там… Несколько бутылок вина, которое они в конце пили уже без бокалов, опустошенный мини-бар, остатки еды – все это следовало убрать. Юнги со вздохом наклоняется, чтобы поднять одну из бутылок, но голова кружится так сильно, что он поспешно разгибается, и почти наощупь движется к балкону, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Ночной Сеул с балкона выглядит так красиво, что на долю секунды Юнги замирает, он скользит взглядом по огням ночного города, мысленно проходит по залитым огнями улицам, по которым он так раньше любил гулять с… Чон Чонгуком… Имя всплывает в памяти само собой и внезапно вызывает такую ярость, что Мин не сдерживается и ударяет кулаком о бетонную опору. Глухой звук равно как и боль в ушибленной руке ярость не остужают, наоборот, подогревают. Воспоминания о том, как им было хорошо с Чонгуком, как ему было хорошо с ним, проносятся в мыслях, сжигая оцепенение, которое было пока он пил с Джином. Юнги понимает, что тоска возвращается, возвращается то самое чувство, от которого он выл и мучился те страшные две недели. Мин судорожно втягивает холодный воздух, заставляет себя вспомнить момент, когда видел как Чонгук целует другого парня, как закрывает глаза и чуть задирает голову, как нежно касается его плеч, заставляет себя вспомнить холодное последнее чонгуковское «все забрал?» и падает на колени, прижав руку к груди. Снова очень больно. Больно, но необходимо. Мин Юнги нарочно открывает даже толком и не зажившую рану, срывает пластырь, собственными руками раздирает края, обнажает разбитое сердце. Он так красив. Его Чонгук-и. Перед глазами снова встает образ Чонгука, его темные глаза, пожирающие его взглядом, небрежно уложенные волосы, все та же милая родинка под нижней губой, которую видно, когда он закусывает нижнюю губу. Юнги вспоминает их недавнюю встречу, будто наяву снова видит как он удивлен, как неглубоко и часто дышит и как старается сделать шаг в сторону и незаметно отойти от стоящего перед ним парня. Того же парня, с которым его видел Юнги. Того же парня, которого он целовал на его глазах. Того же парня, которого он предпочел Юнги. Ярость переплетается с болью, подогревается страшной ревностью и тоской, Мин Юнги громко кричит, выплескивает всю накопившуюся в нем боль, мало заботясь о том, что сейчас ночь и вряд ли в номерах отличная звукоизоляция, да и о том, что ночь отлично разносит его крик боли по округе. Юнги это совсем не заботит. Ему просто плохо. И он совсем не ждет, что дверь в номер распахнется, его рывком поднимут на ноги и прижмут к такому знакомому горячему телу. Он совсем не ждет, что голос, по которому он так скучал, будет повторять его имя как заведенный. Он совсем не ждет, что всхлипнет и насколько хватит легких втянет в себя аромат того самого парфюма, что сам дарил когда-то на каждый день рождения. Он совсем не ждет, что Чонгук его найдет. *** Чон Чонгук делает глубокий вдох и снова склоняется над стойкой администратора, чуть опускает подбородок и смущенно улыбается. Он знает, что в этот момент он действительно очарователен, а уж когда чуть приоткрывает губы в более открытой улыбке, то совсем не удивляется, когда девушка в форменной одежде отеля краснеет и тянется к экрану, чтобы просмотреть списки постояльцев и найти нужный Чонгуку номер. Гук нетерпеливо притоптывает ногой, но не торопит, чуть недовольно смотрит на то, как старательно девушка выводит свой номер телефона, а следом и несколько цифр, которые Чону нужны гораздо больше. Номер, в котором остановился Мин Юнги. Еще одна улыбка, легкое касание пальцев, когда парень берет визитную карточку отеля с написанными цифрами, и Чон Чонгук исчезает за поворотом, ведущим к лифтам. Девушка не видит, как ловко красивый темноволосый парень, взглянув на кусок картона лишь единожды, закидывает его в стоящую рядом урну. И хорошо, что не видит. Чонгук чуть дрожащей рукой касается панели и жмет на нужный ему этаж, ждет пока двери закроются и со страхом смотрит на свое отражение в дверях лифта. Кончики пальцев немеют от волнения, и он трет их друг о друга, чтобы восстановить кровообращение. Помогает мало. Чон помнит взгляд Юнги перед тем, как он садится в такси, помнит его нарочитое невнимание, едкое «младшие они такие» и тепло в его глазах, когда он смотрит на Намджуна. Вот последнее бьет сильнее всего. Юнги его не простит. Чонгук бы не простил. А он и не прощает, думает все время о том, почему так поступил, почему решил, что может воспринимать Мин Юнги как должное и совсем его не ценить, почему польстился на новизну ощущений, почему решил, что встречи с Тэхеном как раз то, что ему нужно. Думает и не находит ответов. Он не нужен Юнги. Гук помнит это спокойное «не нужно этого делать, Чонгук» и снова миновское «Чонгук» болью отдается внутри. Не обычное ласковое «Чонгук-и», а обезличенное и отстраненное «Чонгук»… Гук помнит шепот «я хочу разорвать наши отношения», последовавшее за такими приятными и родными касаниями бледной тонкой руки, и слово «разорвать» пугает так же сильно, как и тогда. Или нет, тогда он не испугался, он взбесился. Пугается он сейчас. Запоздало пугается. Гук помнит юнгевское «меня уже здесь не будет» и закусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать волны боли изнутри. Почему он тогда решил, что это пустая угроза и что он вернется? Почему не поверил даже тогда, когда как-то раз вернулся в совершенно пустую квартиру? В квартиру, откуда исчез Мин Юнги и все его вещи. Лифт издает мелодичный звук, остановившись на нужном этаже, но из него Чонгук не выходит. Он тупо пялится на стену напротив, не видя картины на ней, просто смотрит в пустоту и переживает третий за свою жизнь приступ паники. Первый был, когда ему было четыре и он решил, что потерялся в толпе народа на городской площади. Второй, когда он понял, что Юнги нет, что его нет нигде, что не осталось ни одной вещи, что напоминала бы парню о нем. И третий он переживает сейчас. Юнги его не простит. И не вернется. И даже сразу и не скажешь, что пугает больше. Дыхание сбивается, сердце колотится как сумасшедшее и отчаянно не хватает кислорода. Чонгук хватает ртом воздух, но ощущение, будто кислород в легкие не поступает, он бьет кулаком по какой-то из самых верхних кнопок на панели, зажимает рот рукой, все же вспоминая о риске гипервентиляции и ждет, пока откроются двери. Гук не смотрит на то, как меняются красные цифры на табло, он смотрит на себя в отполированных до блеска дверях, закрывает глаза и прислоняется лбом к холодному металлу. Мелодичный звук, возвещающий о прибытии на этаж, звучит совсем неожиданно, и Чон лишь в последнюю секунду успевает отстраниться от двери. Стена перед ничем не отличается от той, которая на этаже Юнги, вот только картина другая и будто бы дышится легче. Чонгук вываливается из лифта и по стенке бредет в сторону спасительного сквозняка. - Туда нельзя, - раздается женский крик откуда-то позади, но Гук не слышит. Он толкает дверь, в замке которого так и остаются ключи, и вываливается на площадку пожарной лестницы, жадно глотая холодный воздух. Он делает несколько глубокие вдохов, моргает несколько раз, прогоняя черные мушки перед глазами и думает о том, как ему вообще подойти к Юнги, если он даже из лифта не смог выйти. Мин Юнги несколько часов назад был от него на расстоянии вытянутой руки, и такой паники он не испытывал, но вот сейчас… Сейчас все по-другому, сейчас он знает, что это, возможно, его последний шанс вернуть его, вернуть своего Юнги. Чон Чонгук закрывает глаза и ищет в себе силы сделать это: посмотреть в глаза любимого человека и постараться найти в них хоть что-то, что ему поможет. На любовь он уже не рассчитывает, быть может, прощение или хотя бы отсутствие той боли, что он причинил ему? Вина снова ледяной рукой сжимает его сердце, давит так, что ему кажется, будто еще немного и сердце просто сожмется в точку. В маленькую красную точку. И тут Чонгук слышит Юнги, слышит его полный боли и отчаяния крик. *** Чон Чонгук находит нужную дверь почти сразу, поворачивает дверную ручку так, словно даже и не думает о том, что дверь может быть закрыта. Если будет нужно, он ее выломает. - Юнги, - парень произносит любимое имя на выдохе, оглядывает помещение почти безумным взглядом и тут же цепляет взглядом босую бледную ступню, выглядывающую с балкона. Оттуда же доносится надсадный хрип, тяжелый вдох, который обычно следует за протяжным криком, и Гук оказывается на месте почти мгновенно. Мин Юнги держится за грудь обеими руками, крепко сжимает рубашку в кулаках, борется за каждый стук сердца, от которого бы не было больно, мечтает о том, чтобы вырвать кровоточащий орган из груди, закрыть его в сундуке, как небезызвестный Дэйви Джонс, но внутри все равно больно. И Чонгук это видит, видит как больно его Юнги… - Юнги, Юнги, Юнги, - повторяет он любимое имя, обхватывая старшего за талию и вздергивая наверх, поднимая так, чтобы прижать его к себе, попытаться согреть, подарить ему покой и забрать его страдания, - слышишь меня, Юнги-я… «Юнги-я» срабатывает совершенно неожиданно для Чонгука: Мин, еще секунду назад доверчиво к нему прижимавшийся и тихо всхлипывающий, внезапно деревенеет в его руках, а после абсолютно пустым голосом произносит лишь одно слово. - Отпусти. Чон качает головой и лишь сжимает руки крепче, готовый выдержать от него все, но не разжимать руки, но через пару минут все же выпускает парня из объятий из опасений, что он своими усилиями вырваться причинит себе боль. - Не трогай меня больше, - говорит сипло Юнги, пятясь от стоящего неподвижно Чонгука, - что тебе здесь нужно? «Я люблю тебя» вертится на языке младшего, но он все же решает этого не говорить, только делает шаг вперед и болезненно морщится, когда Мин тут же делает шаг назад. - Вернись ко мне, - просит Гук и вздрагивает, когда Юнги, услышав это, запрокидывает голову и разражается громким смехом, в котором, однако, отчетливо слышится горечь, - прости меня… Юнги обрывает смех, и не в силах продолжать этот фарс без алкоголя тянется к стоящим на столе бутылкам. Первые три пусты, в четвертой всего глоток чистого виски, но даже этого сейчас достаточно, в ушах до сих пор стоит это лицемерное «прости меня» и ярость, все еще бушующая внутри, застилает глаза. «Вернись ко мне» Мин сжимает крепко зубы и резко смахивает все бутылки со столика на пол. Тот глоток виски наконец начинает действовать, он словно катализатор активирует тот алкоголь, что он выпил раньше. Звук разбитого стекла звучит музыкой, заглушает звучащие в его мыслях слова Чонгука, приносит какое-то удовлетворение, так что Юнги повторяет то же самое, но уже с вазами на комоде. Осколки фарфора красиво смотрятся на красном ковровом покрытии, и долю секунды парень любуется на дело рук своих, думает о том, что, наверное, вот так выглядит сейчас его сердце. Нет, поправляет он себя, так оно выглядит всегда, а сейчас все чувствуется так словно по этим осколкам топчутся, крошат их в пыль, втаптывают в ковер… Чонгук с ужасом смотрит на то, как Юнги заносит босую ногу над валяющимися осколками красивой вазы, явно намереваясь на них наступить, и бросается вперед, обхватывая старшего за плечи, уводя в сторону от опасности. Перед глазами снова сцена поцелуя Чонгука и Ким Тэхена, и Юнги запрокидывает голову, улыбаясь совсем уже горько. Наверное, совсем недавно Чон Чонгук этими же руками обнимал этого самого Тэхена, а сейчас он здесь и держит в своих объятиях Юнги. Мысль отрезвляет, отрезвляет настолько, что Мину хватает сил вырваться из захвата и оттолкнуть младшего, оттолкнуть так, что тот влетает в стену плечом. Болезненная гримаса на его лице как бальзам на сердце Юнги, на то самое разбитое сердце. - Тэхен в курсе, что ты здесь? – Юнги нагибается, чтобы подхватить полупустую бутылку с чудом оставшимся виски, делает несколько глотков и надсадно кашляет, чувствуя как огнем проходится алкоголь по не восстановившимся связкам. Ему сейчас жизненно важно сделать больно тому, кто сделал больно ему. – Или он в таком же положении как и я тогда? Он не знает, что ты бегаешь на встречи со мной? Хочешь трахать меня за его спиной, как трахал тогда его? Так и вижу, как ты улыбаешься, вдавливая его в постель и представляя, как я в это время мирно жду тебя дома, готовлю ужин и набираю свое обычное «Чонгук-и, ты где?». Чонгук вздрагивает как от удара, слыша из уст Мина такие слова, сжимает крепче губы на издевательское «Чонгук-и, ты где?», выслушивает все, что говорит пьяный Юнги, который в таком состоянии более чем честен, проглатывает все обвинения, зная, что ему нужно выговориться, но не выдерживает, когда старший говорит о том, что хочет идти дальше и что Чон Чонгук для него губителен. Нежелателен. Нежеланен. Мин Юнги чувствует, что те несколько дополнительных глотков виски, что он сделал пару минут назад, перехватывают управление, но ему все равно – сейчас ему важнее сделать Гуку как можно больнее. Юнги готов сказать что угодно, сделать что угодно, чтобы увидеть на лице Чона ту же боль, что он видел в зеркале те самые первые страшные две недели. И он говорит: придумывает себе несуществующих любовников, говорит о том, что решил поступать так же, как Гук, благодарит его за совет, за новую модель поведения, за то, что показал насколько глупо и больно быть верным своей любви и что теперь решил просто довольствоваться сексом без обязательств. И без чувств. Больше никаких чувств. Юнги смотрит в стремительно чернеющие глаза Чонгука, видит в них зарождающуюся злость, но не боится, даже подначивает, благодарит за «бесценный опыт». Чон срывается только в момент, когда Мин упоминает Намджуна, упоминает случайно, просто вспоминает о ямочках и говорит, что хотелось бы видеть их чаще. Всего-то… От сильного удара в челюсть Юнги разворачивает, и чтобы удержаться на ногах он делает несколько шагов, опирается руками о поверхность журнального столика и тяжело оседает на пол, подносит руку ко рту и отнимает ее окровавленную. Боли он не чувствует. Физической боли. Моральной у него столько, что можно ведром вычерпывать и меньше у него не станет. Однако от ощущения крови на губах, вкуса крови во рту становится чуть легче, и Юнги даже выдавливает из себя ухмылку, чувствуя как его хватают за рубашку и поднимают с пола. Чонгук. Руки Чонгука. Мин на секунду позволяет себе приникнуть к его груди, прикрыть глаза и подумать, что ничего этого не было и они все еще вместе, но перед глазами снова встает картина того как его Чонгук-и целует другого, и боль возвращается, а вместе с ней и злость. Чон понимает что наделал только в момент, когда кулак правой руки охватывает боль. Он в ужасе смотрит на то, как падает на пол Юнги, сжимает крепко губы, глядя на кровь на лице старшего, ругает себя последними словами за то, что не сдержался, винит за каждую каплю крови, что теряет Юнги по его вине. Он не знает что ему сделать, как исправить положение. Гук делает несколько шагов, помогает Мину подняться, снова прижимает его к себе, на секунду даже думает, что Юнги его простил – старший сам льнет к нему, обмякает и только тихо вздыхает – но нет, в следующее мгновение Чонгук летит на пол, сильно ударяясь боком о диван. Гук не говорит ничего, он заслужил каждую секунду боли, каждый синяк и ушибленное ребро. Но совладать с лицом получается не сразу, он все еще пытается перестать болезненно морщиться, когда натыкается на взгляд Юнги. Дыхание перехватывает уже не от боли, а от того сколько отчаяния и безысходности в глазах старшего. Чон Чонгук почти не дышит, пока Юнги, пошатываясь, идет к нему и падает на колени рядом с ним, тянется своей рукой к его руке, находит ладонь и переплетает пальцы, смотрит на их соединенные руки так словно никогда раньше не видел. Гук боится шевельнуться, боится спугнуть любимого, боится снова столкнуться с его полным боли и злости взглядом, боится ощутить холод и пустоту в собственной ладони, если Мин сейчас его отпустит. Но Юнги не отпускает, он подползает ближе, беспрерывно кусая губы, касается второй рукой его лица, нежно приподнимает подбородок в немой просьбе поднять глаза, а после долго всматривается в лицо Чонгука, проводит холодными пальцами по скулам, очерчивает ледяными кончиками пальцев контур губ, проводит по ним пальцами уже с нажимом будто стирает что-то видимое только ему, и только после этого целует. Первое касание губ почти невесомо – Мин пробует, отстраняется на мгновение, проводит языком по своим губам, на долю секунды задумывается, а после целует уже по-настоящему: мягко сминает губы младшего, касается его приоткрытых губ языком словно дразнит, прикрывает глаза и совсем не возражает, когда ошалевший от счастья Чонгук тянет его к себе на колени. Чонгук не верит в то, что происходит. Он жадно целует Юнги, проводит по его телу руками, совсем не замечает боли в ушибленном боку, и силится скрыть содроганье, когда Мин локтем задевает больное ребро. А Юнги и не замечает, с закрытыми глазами отдаваясь на милость терзающего его тело Чонгука, он лишь тихонько постанывает в рот Гука, плавясь в его объятиях. Юнги так этого не хватало. Ему не хватало Чонгука. *** Мин Юнги открывает глаза и в первые несколько секунд счастливо улыбается, наблюдая за тем, как трепещут во сне ресницы Чонгука и как подергиваются уголки его губ будто бы он не мог решить улыбнуться ему или нет. Юнги и забыл почти об этой его привычке. Счастливая улыбка на потрескавшихся от жажды губах ровно до момента, как воспоминания и новая реальность, в которой Мин Юнги больше не вместе с Чон Чонгуком, обрушиваются на него лавиной. Большой тяжелой лавиной. И если раньше теплая и некогда родная рука Гука, лежащая на его бедре, его грела и казалась на своем месте, то сейчас, когда события последних месяцев проносятся перед с каждой секундой все более мрачнеющим Юнги, рука Чонгука не греет, а обжигает холодом, от нее так и расходятся волны фантомной боли. Мин старается дышать ровнее, прилагает все усилия, чтобы не стряхнуть ее с себя, не окунуться снова в тот омут, из которого он, как надеялся, все же выбрался, но в который, как оказалось, нырнул снова вчера, и нырнул с головой. Грудь сдавливает так, что парень прикладывает к ней ладонь и будто пытается свести края саднящей раны, снова открывающейся где-то внутри. Юнги закрывает глаза и подавляет стон, вспоминая как вчера выгибался под телом Чонгука, прося большего, как позволял его рукам и губам хозяйничать на своем теле, оставлять свои метки как бывало всегда раньше, как сам сорванным голосом выстанывал имя Чонгука, проводил руками по каждому миллиметру любимого рельефного тела, говорил, что все еще его любит… Каждое воспоминание режет по сердцу так, что Юнги всерьез думает о том, что будь его рана настоящей, то он бы уже давно залил кровью постель, да и вообще весь этаж. Но будь рана настоящей, то ему бы не приходилось страдать так долго. Юнги вспоминает Сокджина и мысленно его проклинает: ведь хотел же вчера уехать, хотел избежать всего этого, хотел избежать Чонгука, а в итоге лежит с ним в одной постели после такой ночи, подобных какой у него ни с кем кроме Чона не было. И да, он отдает себе отчет в том, что он старше и партнеров у него, как он надеется, все же было больше, чем у младшего, но факт остается фактом – Чон Чонгук остается единственным, с кем Мину так хорошо. И от этого как-то особенно плохо. Юнги очень осторожно двигается к краю кровати, стараясь сделать так, чтобы рука Гука, лежащая на его бедре так собственнически и так… правильно… как можно незаметнее для хозяина оказалась на постели. Он не готов сейчас снова надевать свою маску и забирать звание лучшего актера года, он не готов снова смотреть в глаза Чонгука и пытаться объяснить, что возвращаться не собирается, он не готов говорить о том, что прошлая ночь просто еще одна досадная ошибка, и что такое больше не повторится. Мин Юнги просто не готов. Ведь все это должно ощущаться как ошибка, но почему-то глубоко внутри ошибкой ощущается лишь то, что он бесшумно одевается, собирает свои вещи и выскальзывает из номера, бросив последний прощальный взгляд на спящего Чонгука. Чонгука, разбившего ему сердце. Снова. И пусть Мин выглядит в своих глазах трусом, но иначе он не может – искушение остаться слишком велико. Чон Чонгук, его Чонгук-и, должен жить дальше, как и Мин Юнги, как и Мин Юнги… Чон Чонгук впервые за несколько месяцев просыпается счастливым, но не открывает глаза, а глубже зарывается носом в простыни, хранящие аромат Юнги, аромат его кожи и парфюма, смеси, от которой у Гука всегда перехватывало дыхание и быстрее билось сердце. Чонгук вспоминает каким податливым и отзывчивым был Юнги прошлой ночью, как охрипшим голосом просил не останавливаться, заводя Гука еще больше одним только тембром, как выгибался в его руках, стремясь принять глубже, быть ближе, целовать жарче, как выстанывал его имя, подходя к разрядке, как оставлял царапины на спине и ягодицах, клеймил тело Чона укусами-засосами, чего не делал прежде, рычал на ухо «только мой» и прихватывал мочку зубами так будто наказывал за что-то. Чонгук знал, за что его наказывают и совсем не возражал, тем более после укуса всегда следовал нежный поцелуй. - Юнги-я, - зовет Гук, выныривая из вороха простыней в изрядном возбуждении после таких пленительных воспоминаний и наконец оглядывая номер, - Юнги? Первые подозрения закрадываются как только он понимает, что в номере слишком тихо. В первую минуту он просто надеется, что Мин в ванной, как и думал в момент пробуждения, в следующую, что вышел за кофе, но как только взгляд падает на место, где еще вчера стоял чемодан, а сейчас там пустота, внутри снова все обрывается. Чон несколько безумным взглядом окидывает номер, ищет взглядом вещи, которые собственноручно стаскивал с распаленного Юнги, но видит только собственные вещи, раскиданные всюду по пути к кровати. И снова Юнги не оставляет ему ничего. Ни единой вещи, которая бы напоминала Гуку о нем. Не оставляет ничего, кроме воспоминаний, боли от утраты и вины. Снова. Чонгук снова оглядывает номер, решает, что Юнги не мог далеко уйти и подрывается бежать за ним, спешно натягивает на себя одежду, но внезапно замирает посреди комнаты. На журнальном столике лишь один листок бумаги, и даже издалека Гук узнает почерк. «Чонгук, ничего не изменилось. Прости» И все, всего два предложения, всего пять слов, от которых становится совсем плохо. Два предложения и пять слов, от которых вокруг словно становится темнее. Чонгук невесело усмехается, сминает листок в руке, чтобы через минуту спешно разглаживать и всматриваться в буквы, написанные любимой рукой. И пусть смысл написанного все еще как яд, медленнодействующий и мучительный. «Я все еще люблю тебя» звучит в ушах голосом Юнги, и Чонгук с глухим стоном зарывается лицом в ладони, пытаясь понять было ли это на самом деле или он услышал то, что хотел услышать. Разочарование топит с головой, заглушает все другие чувства, сплетается с болью и вырывается наружу яростью. Сейчас намного больнее, чем тогда. Чон в безумии сдирает постельное белье с кровати, мало заботясь о сохранности, сжимает все в комок и швыряет в сторону входной двери, разрывает подушку голыми руками и бессильно опускается на пол, наблюдая за тем как кружатся в воздухе перья. Сил больше ни на что не остается. За окном уже темно, в дверь номера стучались несколько раз, но каждый раз, стоило услышать «уборка номеров», как Чонгук останавливался на полпути и брел обратно к своему месту на полу рядом с журнальным столиком, чтобы снова ждать. Чонгук ждет Юнги, ждет так словно тот вот-вот вернется, но его нет. Чонгук верит в то, что если еще немного подождет, то дверь откроется и Мин войдет, что если он покажет свое терпение и верность, то Юнги вернется. Осознание того, что он вряд ли вернется и что он, Чон Чонгук, не справился с задачей вернуть любимого, где-то ошибся, не сумел вымолить прощение, не сумел его удержать, заставляет подняться, схватить куртку и выйти из номера. Оцепенение, в котором он пребывает после вспышки ярости и приступов боли, действует странно: Гук воспринимает все, происходящее вокруг, но ни на что не реагирует. Он не реагирует на вопросы все ли с ним в порядке и не нужно ли вызвать такси, заданные швейцаром в отеле, не реагирует на возмущенное шипение господина в дорогом костюме, с которым он сталкивается на тротуаре, не реагирует на раздраженное цоканье продавца уличной еды, когда толпа туристов толкает Чона на корзину с фруктами и несколько яблок падает на асфальт, не реагирует на резкий звук клаксона выруливающего со стоянки автомобиля. Чон Чонгук просто идет, идет куда-то, наверное, туда, где Юнги. Ему все равно куда и уже совсем некуда спешить. - Смотри куда прешь, - раздается над ухом грубый голос, но Гук продолжает идти дальше, погруженный в воспоминания и свое чувство потери, - эй? Чонгук совсем не сопротивляется, когда его хватают за плечо и впечатывают в стену мощным толчком, он даже не вынимает рук из карманов, но когда хватают за горло, касаясь тех мест, которых совсем недавно касались губы и руки Юнги, Гук не выдерживает, отталкивает чужие руки, выныривает из своего состояния, смотрит в упор на двух отморозков и думает о том, что не позволит никому касаться следов, которые оставил на нем Мин Юнги. Первый удар в челюсть, которым его награждают, подстегивает Чонгука дать отпор, но внезапно душевная боль становится чуть тише, словно физическая ее заглушила. Осознание этого заставляет парня опустить поднятые к бою руки и лишь чуть усмехнуться, подначить противников ударить еще раз, ударить сильнее. Гук дает себя избить, замещая душевную боль физической, той, которую пережить легче. И остается сидеть на грязном асфальте после того, как парни уходят, предварительно забрав из его кошелька последнюю наличность и вдоволь поглумившись. Чонгук этого не слышит и даже не шевелится, только прислушивается к своим ощущениям, ищет отголоски душевной боли, спрятавшейся на время, пока господствует боль физическая, и находит. Он снова слышит голос Юнги, говорящий о том, что все еще любит его, вспоминает написанное в спешке «ничего не изменилось», снова корчится от безликого «Чонгук», когда как помнит как ночью называл его «Чонгук-и». Сколько Чон проводит на грязном асфальте полуосвещенного проулка, он не знает, но в какой-то момент поднимается на ноги, морщась от боли в теле, и идет дальше. Оцепенение никуда не уходит, кажется, будто он погружается еще глубже в себя, потому что почти не слышит резкого сигнала автомобиля, а только машинально вскидывает глаза на ярко вспыхнувшие совсем рядом фары. А дальше темнота. *** - И даже не попрощался, - выговаривает Юнги Джин, дуясь и отворачиваясь от экрана, - нет, чтобы позвонить и сказать, что едешь в аэропорт. - Мне совсем не до того было, - качает головой Мин и бросает взгляд в окно, где, к счастью, ни разу не Сеул, - я боялся, что если задержусь в столице на минуту дольше нужного, то развернусь тут же и вернусь в тот номер. А вообще это ты виноват, как он узнал где меня искать? - Это ты не у меня спрашивай, - в поле зрения Юнги появляется кружка, которую кто-то ставит на стол рядом с рукой Сокджина, а следом за этим яркая улыбка друга. Юнги знает, что это Суен, но она никогда не вмешивается в их разговоры, чем безумно нравится Мину, - автора своего спроси, наверняка, он тебя сдал. - Надо бы сказать ему, чтобы не смел никому говорить мой адрес, - хмурится блондин, подтягивая к себе ближе телефон, - Чонгук вполне может и сюда приехать. Юнги не замечает, что Джин на этих словах давится глотком кофе и обеспокоенно смотрит куда-то поверх экрана ноутбука. Юнги не замечает ожесточенную перепалку жестами, которую ведет Ким со своей девушкой, и он совсем не замечает того, что дальше друг старается всячески избежать любого упоминания о Чон Чонгуке. Мин Юнги первую неделю после возвращения из Сеула проводит в апатии, выныривая из своего подавленного состояния только во время пребывания в издательстве. Он предупреждает всех о том, что некоторое время поработает из дома, и запирается в четырех стенах, стараясь вытравить воспоминания о Чонгуке из своей памяти, стереть следы, оставленные им, но с каждым сошедшим засосом или синяком становится только хуже. Юнги каждое утро стоит у зеркала и рассматривает бледнеющие следы на своем теле, проводит по ним пальцами и вздрагивает от воспоминаний о том, как они появились. Это своего рода пытка, но прекратить ее Мину не по силам, он словно специально это делает – вспоминает, переживает заново и тоскует. Обиды на Чонгука, как ни странно, больше нет или может и есть, но она погребена глубоко, сейчас есть только страшная тяга, преодолеть которую и есть самая важная цель нынешней жизни Мин Юнги. Чонгук должен жить дальше, и та его измена – лишний раз тому доказательство. Юнги не имел права привязывать его к себе, Гук еще совсем молод и, быть может, Мин не тот, кто ему нужен, быть может, он был ему обузой, быть может, настоящая любовь Чона где-то там, искала встречи с ним, ждала его за каким-нибудь поворотом, а все это время Юнги держал его рядом с собой, не позволял этому случиться. Быть может, Ким Тэхен именно тот человек, который должен быть с Чонгуком? Но теперь Мин больше не помеха. Мин совсем не думает о том, что сбрасывает себя со счетов, самоустраняется, вбивает себе в голову, что он не тот человек, который нужен Чон Чонгуку, что слишком для него стар, что разница в четыре года колоссальна, что Гук заслуживает лучшего. Он совсем не думает о том, что не ему решать кого заслуживает Чонгук и кто ему нужен. Он совсем об этом не думает, топя собственную боль и тоску в ложном благородном порыве. Мин Юнги ошибается так, как никогда прежде. *** - Чон Чонгук, - раздается голос рядом с ухом, и парень натягивает одеяло на голову, стремясь скрыться от назойливого шума, - Чонгук! - Еще пять минут, Юнги-я, - сонно стонет Гук из-под одеяла и тут же вздрагивает, когда запоздало понимает, чье имя только что назвал. Сердце привычно принимает резкий укол, но справляется с этим и продолжает биться ровно и сильно. - Ты снова назвал меня этим именем, - смеется Чон Хосок, отбрасывая в сторону одеяло, и весело хихикает, наблюдая как зябко передергивается младший брат от холода, - поднимайся, нам предстоят два часа физиотерапии. Пора поднимать тебя на ноги, на обе ноги, слышишь? Чонгук машинально проводит рукой по затянутой эластичной лентой левой голени и на секунду сжимает руки в кулаки, собираясь с силами. Брат прав, Гуку пора встать на ноги и жить дальше. - Молодец, Чонгук-а, - подбадривает Хосок, стуча по перекладинам перед собой, - медленнее-медленнее, разрабатывай мышцу, она должна чувствовать нагрузку, но не чрезмерную. - Знаю я, - пыхтит взмыленный Гук, изо всех сил напрягая мышцы рук, чтобы держаться на ногах ровно. Левая нога болит адски, да и правая уже изрядно устала, хотя здорова, но Чон не сдается, он снова делает шаг и сжимает крепко зубы, борясь с болью. Физическая боль заметно приглушает боль душевную, этот урок он уже освоил, но сейчас хотелось бы не чувствовать никакой боли. Жаль, что это невозможно. - Ты его убить хочешь? – интерн Пак Чимин стоит в дверях кабинета физиотерапии, скрестив руки на груди. – Он здесь сколько уже? Три часа? - Два с половиной, - огрызается Чонгук, бросив взгляд на настенные часы, и отмахивается от тянущихся к нему рук брата, - сами ведь говорили, что мне нужно приложить усилия к занятиям физиотерапии, сами сюда упрятали… -… и совсем не хотим, чтобы ты тут ноги протянул, - недовольно бурчит Чимин, ловко подставляя табурет и усаживая на него Чонгука, - ты тогда моим родителям всю репутацию центра испортишь, я уж не говорю о куче слезных негодующих отзывов и комментариев, писем от твоих поклонниц, среди которых, кстати, моя шестилетняя сестренка и семидесятидвухлетняя бабушка. Вот за последнюю обиднее всего, потому что она мне сегодня утром заявила, что мне стоит сделать такую же прическу, как у «прелестного Чонгук-и», представляешь? Чон Чонгук смеется ровно до момента, как Чимин произносит «Чонгук-и», ему все еще больно это слышать, хотя прошло уже полгода, но сердце не перестает болеть от воспоминаний о Юнги. Быть может, когда-нибудь перестанет. Чон Хосок на секунду поджимает губы, когда замечает как кривится в болезненной гримасе лицо брата, но ничего не говорит. Он в курсе того, что произошло, в курсе того, чем все закончилось, но, к облегчению младшего, не говорит, что Чонгук сам виноват в разрыве с Юнги, хоть это и правда. Правда сейчас никому из них не поможет. Хосок только одного не может понять: почему Мин Юнги так и не разу не справился о здоровье и самочувствии Чонгука, почему так и не простил его брата. То, что Юнги любил Гука, Хосок заметил еще тогда, в их первую встречу, и удостоверялся в этом каждый раз как видел их вместе. А то, что Чонгук любит Юнги, Хосок видит сейчас, видит как старается его брат пережить разрыв, как старается принять тот факт, что Юнги не вернется, но Чонгук еще любит. Быть может, даже сильнее, чем раньше. - Чимин прав, - кивает Хосок, подкатывая к брату коляску, которую Гук терпеть не может, но сейчас садится без нытья, баюкая поврежденную ногу, - хватит на сегодня, иначе ты ноги протянешь, и госпожа Пак меня убьет. Обе госпожи Пак. Пак Чимин притворно печалится и всю дорогу не умолкает, жалуясь на то, что сестренка каждый божий день рвется в медицинский центр с ним, чтобы увидеть своего «Чонгук-оппу», а сам Чимин, который-то как раз и «оппа», уже совсем не «оппа», а просто «Чимин-дурак». Чонгук натянуто улыбается, вспоминая, как дурачился раньше, называя на людях Юнги «оппой» и хихикал над краснеющим Мином, шипящим ему на ухо, чтобы прекратил. Гук устраивается в кровати удобнее, берет в руки книжку и машет рукой брату и Чимину, чтобы возвращались к работе. Но как только те уходят, улыбка с лица парня пропадает, книга откладывается в сторону, а из-под подушки извлекается телефон. Несколько манипуляций и Чонгук шерстит аккаунты Ким Сокджина в надежде найти хоть какое-то упоминание о Юнги. Три месяца ни одной строчки о единственном лучшем друге, и это было бы странным, но, по всей видимости, Юнги запретил другу писать о нем хоть что-то. Знал, что Гук будет искать его через Джина. Чонгук лезет в инстаграм Джина и несколько секунд спустя просто гасит экран не в силах больше это видеть. «Давно пора» гласит подпись к фото, где Юнги сидит рядом с кем-то в кафе, тянет этого кого-то за рукав. Юнги не видит, что его снимают, улыбается этому кому-то, чье лицо не отпечатывается в памяти Чонгука, он просто не хочет его запоминать, не хочет видеть, перед глазами широкая улыбка Мин Юнги, которой раньше тот улыбался только ему. В груди болит сильнее, намного сильнее, чем раньше. Чон даже думает о том, чтобы позвать на помощь, попросить обезболивающее, вот только это вряд ли поможет. И только сейчас Чон Чонгук понимает, как себя в действительности чувствовал Юнги, когда узнал о Тэхене. И только сейчас понимает, что должен его отпустить. Его Юнги должен быть счастлив, пусть даже теперь несчастен Чонгук. Ему стоит похоронить свою любовь прямо здесь и сейчас, но кто бы знал как это сложно. *** Юнги смеется над дурацкой шуткой Джина, приехавшего в отпуск к нему в Дэгу вместе с Суен, смеется и легонько пинает своего соседа, чтобы подобрал локти. - Развалился он тут, - ворчит Мин, отвоевывая пространство за столом, - тебя тетя не учила вести себя за столом? - Хен, отстань, - бурчит в ответ паренек лет семнадцати и быстро подмигивает только что вошедшим в кафе молодым девушкам, - смотри какие красотки… - Господи, я же помню его таким крохой, который был готов променять сотню девчонок на одну-единственную приставку, - охает Сокджин и получает взгляд «а я тебе о чем говорил» от сидящего напротив Юнги. – Тебе об учебе думать надо, Юнхен-а. - Ты думаешь я ему об этом не говорил? – мрачно спрашивает Мин и морщится на бросающих взгляды и хихикающих девиц за столиком напротив. – Но он же не слушает своего кузена, который его старше, мудрее и куда как умнее. Ну еще и красивее. - Ага, красивее, - скептически отзывается Юнхен и обращается к смеющейся Суен, - вот скажи, нуна, кто из нас красивее? - Юнги, - без запинки отвечает девушка и дает пять веселящемуся Мину, - но ты моложе, Юнхен-а… Юнхен обиженно фыркает, но тут же заливается смехом, стоит Мину его пихнуть локтем. Сон Юнхен никогда не мог обидеться всерьез на своего Юнги-хена, к тому же он и сам считал, что тот ошеломительно красив. Почти как он сам. Джин смотрит на друга и думает о том, что Юнги почти такой же, каким был раньше, каким был до Чонгука, по крайней мере с виду, вот только в глубине глаз все так же лежит что-то темное, потерянное и одинокое. Сокджин весь вечер мается, изводит себя вопросом рассказать ли про аварию, в которую попал Чонгук, рассказать ли ему о нем, но решает промолчать. Может это пойдет на пользу обоим? Дилемма, что мучает Джина весь день, не исчезает и вечером, когда он возвращается в свой номер вместе с Суен. Сокджин рассеян и совсем не реагирует на попытки своей девушки его развеселить, он беспрестанно думает о том, что скрывается за показным спокойствием и улыбкой Юнги, поражается тому, как прикипела к лицу друга маска, фальшивое показное «я в порядке», как он не снимает ее даже наедине с ним. Джин видит все и все же сдается, рассказывает Суен о своих опасениях, советуется и терпеливо выслушивает ее «я же тебе говорила, что стоило сказать с самого начала». Но Сокджин не совсем уверен в том, что Чонгук все еще заинтересован, а потому решает проверить. И выкладывает фотографию Юнги с братом в инстаграм. *** Чонгук все еще держится, не шерстит больше аккаунты Сокджина, даже не открывает соцсети, справедливо полагая, что с искушением нужно бороться. Он терпеливо занимается физиотерапией, не спорит, когда врач предлагает сократить дозировку болеутоляющего и попробовать передвигаться не на костылях как раньше, а с тростью. Колено протестует против нагрузок каждый день, каждую минуту ходьбы с тростью, но понемногу мышцы приходят в норму, насколько это вообще возможно. Чонгук плохо помнит момент, когда его сбил автомобиль, он помнит только то, что шел куда-то, шел к Юнги, но не дошел. Помнит яркий свет фар, резкий звук клаксона, чей-то громкий вскрик и звук удара, с которым он подлетел в воздух, а дальше темнота. Очнулся он уже в машине скорой, нога болела адски, дышать было тоже больно, но к боли в груди Гук к тому моменту почти привык, поэтому не заметил особой разницы. Позже оказалось, что у него сложный перелом колена, сломано одно ребро, а в другом трещина. Чонгуку было все равно, он даже подумывал о том, чтобы сдаться и умереть, но примчавшийся Хосок равно как и сны под действием сильнодействующих болеутоляющих, в которых он видел и слышал строгое миновское «не смей!», не дали ему совсем расклеиться. Чонгук шел на поправку медленно, но верно, однако пустота внутри ширилась. В каждой книге, что он читал, он видел имя Юнги, в каждом фильме, что смотрел, он видел его лицо, в каждой песне слышал его голос. И это убивало. Чонгук еще с того дня, когда выбежал из дома Кимов с адресом отеля, видеть не может Тэхена, понимает, что парень ни в чем не виноват, что во всем виноват он сам, но теперь Тэхен напоминает ему о собственной ошибке. Гук пытается объяснить это Киму по телефону, но тот лишь обиженно хмыкает и прерывает все объяснения коротким «ясно». Чонгуку стыдно, но он знает, что так будет лучше. Тэхену будет лучше и самому Гуку тоже. В какой-то момент он и сам не замечает, как нарушает данное себе же слово и заходит в интернет, находит то самое фото Юнги с аккаунта Джина, сохраняет у себя, обрезает фото, чтобы остался только Мин, и смотрит на любимый профиль, засыпает с ним и просыпается тоже с ним, думает о Мине, когда делает упражнения, которые ему показывает его личный физиотерапевт Хосок. Гук идет на поправку вместе с Юнги, ради Юнги. Отгоняет мысль о том, что, возможно, это теперь нужно только Чонгуку. Но мифическое и почти фантомное «ради Юнги» не дает ему совсем зачахнуть, загнуться от осознания, что никому он больше не нужен, пусть даже это и так. Чон Чонгук хватается за малейшую соломинку, обманывает сам себя, но это срабатывает. Гук совершает свою первую прогулку с тростью по парку рядом с центром и наконец с тихой радостью выталкивает из своей палаты инвалидное кресло. *** Мин Юнги вполне доволен своей жизнью насколько теперь это вообще возможно: работа в издательстве приносит удовлетворение, жизнь в родном городе – умиротворение, отсутствие такого бешеного ритма жизни как в Сеуле позволяет ему окрепнуть морально, найти какой-то якорь, немного успокоиться. Но все это только днем. Ночами же Юнги все еще мучается, ворочается в постели по несколько часов, не в силах заснуть, в итоге громко матерится в пустоту и тянется за снотворным. Обычно помогает. Крепкий сон без сновидений до самого утра, периодические опоздания, потому что с дозой снотворного чуть-чуть не рассчитал, спокойная, чуть усталая дневная дежурная улыбка на лице – все, что определяет нового Мин Юнги. - Не хочешь пойти выпить сегодня после работы? – на край стола усаживается один из корректоров и заговорщицки понижает голос. – Сора очень тобой интересовалась, знаешь ли. И если я тебя все-таки к нам затащу, познакомит со своей хорошенькой подругой. Юнги, будь другом, выручай. Юнги вскидывает глаза на парня, немного медлит, пытаясь понять о чем речь, потому что половину сказанного не слышал слишком погруженный в очередную главу от Намджуна, а после устало вздыхает и чуть жмет плечами, соглашаясь. А почему бы и нет? Выпить в кругу коллег в пятничный вечер все же лучше, чем прийти в пустую квартиру, которую он снимает уже почти год, но все еще необжитую и необставленную. Несколько коробок с вещами так и стоят нераспакованные в углу гостиной: ему все еще больно даже просто смотреть на те вещи, что он забрал с собой из их с Чонгуком квартиры. Коробку с их фотографиями он задвинул в самый темный угол, что смог найти. Несколько раз порывался выбросить, но каждый раз не мог, останавливался, приподнимал крышку, цеплял взглядом улыбающегося на фото Чонгука со счастливым собой двухгодичной давности и сжимался от открывающейся за мгновение внутри сосущей пустоты. Крышка возвращалась на место, коробка задвигалась подальше, а сам Юнги почти в панике хватал куртку и выбегал из квартиры, чтобы выгнать из головы воспоминания. - Я твой должник, приятель, - хлопает по плечу Юнги коллега, оставляя того с Сорой из отдела маркетинга, а сам усаживается за другой край стола рядом с хорошенькой девушкой. Юнги растягивает губы в улыбке, слушая рассказ Соры о котенке, что она нашла месяц назад и приютила у себя. Бутылка соджу, что они делят на двоих, быстро пустеет и так же быстро заменяется еще одной, а затем еще. Мин уже не замечает как пустеет ресторан, как ближе придвигается Сора и как опасно близко ее губы. Девушка улучает момент, чтобы накрыть своей маленькой ладошкой ладонь Юнги и прошептать нечто приглашающее на ухо, а после игриво куснуть за мочку. Алкоголь в крови, туман в голове и та самая страшная сосущая пустота, что оставил после себя Чонгук, отчаянная нужда в человеческом тепле заставляют его кивнуть в ответ и встать на ноги, прижав к себе покачнувшуюся на каблуках захмелевшую девушку. Мин Юнги старается не думать о том, что он делает, старается не вздрагивать от слишком неправильных прикосновений, от ощущения, что все это совсем не то, что все это всего лишь имитация того настоящего, что у него было раньше. Это не первый раз, когда Юнги с девушкой, но это первый раз, когда Юнги с девушкой после Чонгука. Все так неправильно. Эта мысль – лейтмотив всей ночи, и за все это время он не позволяет ничего, кроме оральных ласк, ничего, кроме петтинга. На все страстные мольбы Соры он отвечает ничего не значащими поцелуями, а после долго стоит под струями воды в душе, смывая с себя все прикосновения ее наманикюренных рук, после извиняется и выходит из ее квартиры, глубоко вдыхая холодный утренний воздух. Телефон в кармане вибрирует, но, взглянув на экран и увидев «Сталкер», Мин удивленно смотрит на присвоенное звонящему имя, думает о том, что давно тот не звонил, но все же сбрасывает – совсем не то настроение, чтобы слушать на другом конце провода тишину и теряться в догадках кто бы это мог быть. Юнги ежится от ледяных капель, срывающихся с кончиков невысушенных волос, зябко ведет плечами и торопится поймать такси. Вот только дома не становится лучше. *** - Я не сказал тебе тогда, - тихим голосом произносит Сокджин, появляясь на экране ноутбука, - подумал, что так будет лучше. - И что, лучше? – бесцветным голосом отзывается Мин и закрывает глаза, вспоминая фотографию пустой инвалидной коляски из аккаунта Чонгука. Первой фотографии с того момента, как Юнги снова сбежал. Как оказалось, первой. Если Юнги просто-напросто удалился отовсюду когда разорвал отношения, то Чонгук после той их ночи просто перестал что-то выкладывать, словно исчез, словно больше не было ничего, что его волновало, словно больше не было ничего. – А если бы он умер, ты бы мне сказал? Нет, не сказал бы, скрывал бы все ради тебя, думает Джин, глядя на измученное лицо друга. Но в камеру кивает и словно устыдившись тут же опускает глаза. Юнги все видит, все замечает, будто слышит мысли Кима, но тоже кивает, делая вид, что верит. - Он…когда все случилось? – Мин делает глубокий вдох и не в первый раз жалеет, что не курит. Это бы, наверное, помогло. – Как он? Сокджин закусывает нижнюю губу, обдумывая ответ, ведет глазами по комнате и жалеет о том, что Суен на работе – с ней было бы легче, ему с ней всегда легче. Джин возвращается к экрану, на котором Юнги мнет в руках какую-то бумажку, складывает ее по одним ему ведомым линиям, старается дышать ровно, вот только по слегка подрагивающим рукам видно, что ему тяжело. - В день, когда ты улетел в Дэгу, - коротко выдыхает Сокджин и пристально всматривается в застывшее маской лицо друга. – Прошло много времени, и он в порядке. - Думаешь, мне легче? – Джин почти видит как взрывается осколками та самая маска на лице Мина, осыпаются последние острые черепки, проглядывает то живое, что он помнит. – Думаешь, мне от этого легче?! Юнги отбрасывает сложенный из бумаги журавлик в сторону, набирает в грудь воздуха, чтобы прокричать что-нибудь еще, но застывает с открытым ртом, издавая что-то приглушенное, когда видит как Джин разворачивает экран мобильного телефона к камере и так и замирает, позволяя рассмотреть фотографию. Чонгук. Чон Чонгук. Его Чонгук-и. Мин вглядывается в нечеткое изображение, уже собирается рявкнуть на друга, но тот, понятливый, уже отнимает телефон от камеры и спустя пару-тройку секунд телефон Юнги разражается звуком пришедшего сообщения. Еще пару мгновений, и Мин Юнги жадно всматривается в задумчивое лицо Чонгука, ищет последствия аварии, но тот, кто делал фотографию, снял Чона только по пояс, сидящим за столом на какой-то террасе. Гук не улыбается, только смотрит на лист бумаги, лежащий перед ним, в руках его карандаш, и он явно что-то рисует. От вида спокойно рисующего Чонгука становится легче, легче дышать и легче жить. А по тому, что сказал Джин, ясно, что Гук уже встал на ноги. Действительно легче. - Он действительно в порядке, - повторяет Джин еще раз, - и он ищет те… - Не надо, - испуганно перебивает Мин, сжимая в руках телефон, - я не хочу. Хватит, хен. Со мной ему не будет лучше. Посмотри, как он спокоен на фотографии, и он снова рисует. Сокджин громко фыркает, слыша «как он спокоен»: он не спокоен, он несчастен. Юнги не знает, что он на всех рисунках Гука, на каждом клочке бумаги, на котором черкает Чон, только он. - Не говори ему, где я, - просит уже не знающий что думать и что делать Юнги, и друг кивает, по-детски скрещивая под столом пальцы. Мин Юнги вспоминает сон, который приснился ему как-то после возвращения из Сеула, и вздрагивает. Но в эту ночь и три последующие он снова его видит, просыпается с криком «Чонгук!» и протянутой в темноту комнаты рукой, долго сидит в кровати, осознавая, что это всего лишь сон. Юнги снится, как он бредет в темноте по дороге, смутно видит впереди в двадцати шагах от себя чей-то силуэт, отвлекается на тихое чонгуковское «Юнги-хен», сказанное на ухо, оборачивается, но рядом никого, а после слышит визг тормозов невидимого автомобиля, страшный звук удара и глубоко внутри бьет неведомое уверенное знание, что это был Чонгук – тот силуэт и тот, кого только что сбили. Юнги в панике озирается, ищет взглядом тот самый силуэт, что видел впереди себя, ищет автомобиль, ищет хоть что-то, но вокруг никого нет, только темнота и эхо от его крика «Чонгук!». Юнги после такого кошмара засыпает только с телефоном в руках, глядя на фотографию, что прислал ему Джин – так спокойнее, это подтверждение того, что это был только сон, что Чон Чонгук в порядке и что, наверное, все хорошо. Наверное, потому что Мин уже ни в чем не уверен. Из головы вот уже три дня не выходит мысль о том, что он попросту теряет время, живет по инерции, не чувствуя ни вкуса жизни, ни ее цвета, ничего. Все его существование разделилось на счастливое «то, что было с Чонгуком» и пустое «то, что есть после него». Юнги старательно пытается вспомнить как жил до встречи с Чоном, каким он был, но вспоминает только то, каким он был с Гуком: цельным, спокойным и счастливым, любящим и любимым. По крайней мере ему казалось, что любимым. «Вернись ко мне» Юнги зажмуривается, вспоминая голос Чонгука, губы, что шептали это, поцелуи. Юнги тоскует, но все еще упрямится, считая, что поступил правильно и остался позади, отпуская Чонгука. Он ведь должен идти вперед. А разве то, что тот снова взялся за карандаш, не говорит о том, что он действительно сосредоточился на себе, на своей жизни, на том, чтобы идти вперед? Сколько Мин помнит, он всегда говорил парню, что у него действительно это хорошо выходит и зря он не пошел учиться на художника или архитектора, или дизайнера, а выбрал пафосную, но абсолютно не его «бизнес в сфере телекоммуникаций». Юнги не может вернуться. «Прости меня» Снова тот же шепот, фантомный, до боли знакомый, и Мин Юнги машинально кивает, шепчет одними губами «простил» и ведь даже не кривит душой. Телефон, что он все еще сжимает в руках, разражается трелью и на экране снова «Сталкер». Юнги некоторое время вспоминает, когда тот звонил в последний раз, молча дыша в трубку. Если не считать той ночи, когда Мин сбросил звонок, то этот «последний раз» был давно, наверное, еще до его поездки в Сеул. - Я слушаю, - Юнги произносит это машинально, зная, что собеседник все равно ничего не ответит. – Снова будете молчать в трубку? Знаете, если не можете говорить, тогда просто напишите, что вам от меня нужно. Тогда хотя бы будет понятно что происходит. В ответ снова тишина, но Мин к этому готов. Он лишь устало вздыхает и запрокидывает голову, разминая затекшие мышцы шеи. - Знаете что, вот вы такой настойчивый, обязательный и исполнительный сталкер, раз звонили мне чуть ли не каждую неделю на протяжении многих месяцев, тогда объясните мне вот что: куда вы пропадали с апреля по сегодняшний день? Не хотите отвечать? Ну и ладно. Так, я не могу с вами больше разговаривать: в доме ни зернышка кофе, а мне срочно нужен кофеин, так что я пойду за кофе, а вам хоро… - Я скучал, - звучит тихое в телефонной трубке, и Юнги замирает с протянутой к куртке рукой. Не может быть. – Юнги-хен… Мин в панике сбрасывает звонок, бросает телефон на диван и смотрит на черный агрегат так, будто тот обернулся змеей. Внутри ледяная пустота, что образовалась за крохотную долю секунды от одного лишь звука его голоса, за такой же отрезок времени заполняется целым спектром эмоций от радости до гнева, а еще через секунду остается лишь грусть. - Так это ты звонил и молчал все это время? – говорит в пустоту квартиры Юнги, а после морщится, понимая, что глубоко внутри знал это. Он знал кто его таинственный «сталкер», знал, что это Чонгук, а потому брал трубку каждый раз, во сколько бы тот не позвонил, слушал тишину на том конце провода, даже ругался первое время, иногда что-то рассказывал, что-то о чем прочитал не так давно, иногда размышлял вслух, не боясь высказываться. Глупо, конечно, ведь это мог быть действительно какой-нибудь маньяк. Но он почему-то был спокоен, будто чувствовал. Юнги понимает, что как бы он не старался убедить себя, что все позади, что началась другая жизнь, что он должен дать Чонгуку идти вперед, и что сам не собирается возвращаться, отчего-то номер телефона не сменил, хотя это едва ли не первое, что делают люди, когда бегут. Бегут от кого-то или от чего-то. Да, он добавил номер Чона в черный список, отмахнувшись от мысли, что тот вполне может звонить ему с другого номера. - Как ты, Чонгук-и? – а вот это звучит совсем жалко и как-то совсем тоскливо. – Все в порядке? Что-нибудь болит? И ответа он не получит, если не возьмет в руки телефон, разрывающийся от звонков, но он стоит как вкопанный, засунув руки в карманы и сжав их в кулаки от греха подальше. Он в порядке, тебе же сказали, выговаривает себе Мин, глуша беспокойство, и оно на время затихает. Все как обычно. Все только на время. От сеанса самостоятельного психоанализа его отвлекает звук пришедшего сообщения. Мин знает от кого оно, минут пять борется с собой и все же проигрывает – тянется к телефону, игнорируя бешено стучащее сердце. «Хен, давай поговорим» «О чем нам с тобой разговаривать, Чонгук?» Пальцы немеют, стоит им коснуться клавиши с первым слогом имени Гука, покалывают в момент набора второго и горят огнем на знаке вопроса. «О нас, Юнги-хен» Ощущение будто воздуха в квартире больше нет, Юнги дышит, но кислород в легкие как будто не поступает. Несколько шагов до окна, поворот ручки, и в лицо бьет порыв холодного осеннего ветра. «Я не вернусь. Прежних «нас» уже не будет, Гук» «Давай встретимся. Пожалуйста» «Не пиши мне больше, прошу» Я не смогу бороться с собой так долго, Чонгук-и, – вот что остается ненапечатанным, невысказанным. Юнги переводит телефон в беззвучный режим и гасит экран. *** «Прежних «нас» уже не будет, Гук» звучит в ушах снова и снова и Чон Чонгук в раздражении трет переносицу, жалея о том, что не удержался и дал Юнги понять что это он. Теперь когда бы он не набрал номер, с какого бы номера этого не делал, в трубке звучит только «абонент выключен или находится вне зоны доступа сети». «Прежних «нас»… «Прежних «нас»… «Прежних «нас»… «Прежних «нас»… «Прежних «нас»… Будь по-твоему, Юнги-я, решает Чонгук и поднимает руку, останавливая такси. В рюкзаке за его спиной документы из сеульского национального университета и письмо от небольшой далеко не столичной академии искусств. *** Юнги открывает шкафчик и с гримасой недовольства трясет пакетом арабики, в котором уныло перекатываются, если судить по звуку, два-три зернышка. Снова забыл купить кофе. Вернее, так и не купил с того самого звонка Чонгука. Но думать сейчас об этом не хочется, иначе есть риск включить телефон и сдаться под шквалом звонков и сообщений, которыми его наверняка завалил Чон. Совсем не хочется снимать пижаму и влезать в другую одежду, но выбора нет – не может же он пойти в кофейню за своим кофе в плюшевой пижаме с барашками. Мин бредет к шкафу как на расстрел, но мысль о горячем вкусном кофе, которое подают в его любимой кофейне, придает сил. Но на поиски расчески их уже не остается, а потому он просто, стоя уже в лифте и глядя в зеркало справа, проводит по волосам пальцами, пытаясь хоть как-то их уложить, а потом все же машет на все рукой. Ну кто его там увидит? - Ваш эспрессо макиато, - официант ставит перед Юнги чашку и прячет улыбку при виде взметнувшихся к чашке рук. Мин обхватывает небольшую чашку обеими руками, благодарит официанта и делает желанный глоток. Первая чашка уходит как обычно быстро, а вот вторую, которую ему приносят почти сразу после первой, он уже пьет не спеша, разглядывая сидящих за столиками людей. Разглядывает он их как всегда начиная с напитков, которые они заказали, смотрит на руки, не поднимаясь глазами выше, пытается разгадать характер по выбранному напитку и по рукам. Вот, например, за столиком справа сидит девушка (кожа на руках гладкая) с модным маникюром, однако та, судя по чашке эспрессо, а не какого-нибудь карамельного латте с тройными взбитыми сливками, пришла сюда не развлекаться. Скорее всего, важная встреча, а судя по тому, что чашку после глотка она ставит очень твердо, то дама она решительная, деловая и в себе уверенная. Юнги поднимает взгляд выше, оглядывает ее всю и понимает, что был прав – цепкий взгляд, чуть сжатые губы, и глубокая складка между бровями, говорящая о том, что она чаще хмурится, нежели улыбается. Следующий столик у окна слева: мужские руки, молодой парень, но кожа на правой руке испещрена мелкими шрамами, уже зажившими, но все равно заметными. Чашка американо, что стоит перед ним, точно такая же как у самого Юнги, но на ней сконцентрироваться надолго не получается – взгляд Мина следует за левой рукой парня, которой тот резко подхватывает трость, видимо, едва не упавшую. Трость довольно простая, черная, вот только языки пламени на конце, почти у самого наконечника выдают бунтарскую натуру. Юнги коротко усмехается, вспоминая, что похожая была в свое время у доктора Грегори Хауса из их с Гуком любимого сериала. Трость ломает все планы – напоминает о прошлом, и Мин забывает о том, чтобы продолжить то, что начал. Юнги на парня не смотрит. И он не видит. Юнги отводит взгляд от трости, думая о том, как много у него еще осталось воспоминаний о нем и что никуда от этого не деться, ощупывает свои карманы, вспоминая куда положил телефон, но быстро вспоминает, что оставил его в квартире так и не включенным. Опять же из-за прошлого. Скрип стула откуда-то слева звучит вполне обычно на фоне шума разговоров посетителей, и Мин Юнги не отрывается от складывания салфетки в замысловатую коробочку. Он ждет с каждой секундой затихающих шагов уходящего посетителя, ждет звук колокольчиков, когда тот заденет их дверью, секундных звуков с улицы и снова приглушенный шум кофейни, когда дверь закроется. Вот только шум шагов не затихает, а усиливается, да еще этот звук стучащей по полу трости… - Привет, - раздается над ухом знакомый голос, и Юнги дергается, разрывая тонкий бок бумажной коробочки, - могу я здесь присесть? Мин боится поднять глаза, но все же делает это, собираясь с силами. Чон Чонгук. Чон Чонгук стоит, тяжело опираясь на трость, совсем рядом. Настолько близко, что до Юнги доносится запах его парфюма. Все еще любимого парфюма Юнги. Мин не знает когда он успевает кивнуть, и только крепко обхватывает руками, в которых до сих пор лоскуты салфетки, полупустую кружку кофе. Жест в той же степени защитный, сколько и вынужденный, ведь дотронуться до теплой руки Чона хочется невыносимо. «Что сказать? Как ты, Чонгук-и? Все в порядке? Что с ногой? А с рукой что? Ты сюда сам добрался? Зачем ты здесь? Ты приехал за мной? Кто тебе сказал где я? Откуда ты знал, что я именно здесь? Когда ты приехал? Что с учебой? Что сказали врачи? Ты знаешь, что я все еще люблю тебя? Почему ты на меня так странно смотришь?» - все это проносится в его мыслях за какие-то секунды, но ни один из этих вопросов не вырывается на волю. Юнги закусывает губу, сдерживая их, только смотрит на осунувшееся, похудевшее лицо Чонгука, скользит взглядом по родным любимым чертам, задерживается на маленьком шраме на щеке и давит в себе желание коснуться его кончиком пальца как обычно. Чонгук с явным облегчением опускается на стул и ставит трость между ног, обхватывает рукоять обеими руками и опускает подбородок на соединенные руки. Глаза на сером от усталости лице горят ярко, так ярко, как это может быть только у него. - Я говорил, что как прежде уже не бу… - тихо начинает Юнги, не в силах отвести взгляд от темных глаз напротив, но его перебивают. - Меня зовут Чонгук, и если ты скажешь как зовут тебя, то я расскажу, что здесь делаю, - произносит Гук и любуется секундной паникой на лице Мина, - и угощу тебя кофе. Дай угадаю, какой твой любимый: ммм… мятный латте? Юнги спешно соображает, упоминал ли Джин о том, что после аварии Чонгук потерял память. Вроде бы нет, да и звонок в тот раз ясно показал, что Гук помнит все. Тогда что происходит? Он сошел с ума за то короткое время, что прошло с того звонка? Но так быстро это не происходит. Наверное… - Я знаю, что как прежде уже не будет, Юнги, - улыбка Чонгука гаснет в мгновение ока, оставляя взамен горечь, что так знакома Мину по собственному отражению в зеркале, но и та сменяется на что-то светлое, пока все еще чуть печальное, но светлое. – Но давай начнем все сначала? Мин Юнги закрывает на секунду глаза, борется с собой, чтобы не врезать парню за то, что так напугал, а когда открывает, то видит протянутую к нему руку, ту самую, что в шрамах. Рука Чона чуть подрагивает, в глазах стоит мольба и то самое отчаяние, что так знакомо старшему, а еще глубже Юнги видит отзвук и отсвет той самой любви, что до сих пор внутри него. И это решает все. - Меня зовут Юнги, и обращайся ко мне уважительно, я ведь явно старше, - голос дрожит равно как и рука, что он протягивает навстречу.

«All this time I can make it right With one more try Can we start again? In my eyes You can see it now, Can we start again, Can we start again?» Start again – Red