Меж листьев Изумрудного сна

Она плывет по белому морю, разрезая грудью снежные волны, ловя языком тонкие снежинки, загребая копытами жухлую траву, и не может отвести взгляда от горных вершин, в белизне которых сверкает серебряными переливами луна. Небо подобно бездонной пучине, в мерцающей тиши которой перламутровым жемчугом сверкают россыпи звезд, по его полотну разорванными лоскутами скользят синие облака, а где-то у его истоков алой тонкой нитью занимается рассвет. У нее, на самом деле, есть лишь имя, в перезвонах которого слышится что-то донельзя грустное, серебряная луна, путающаяся в ветвистых рогах, и рыхлистые хлопья снега, погребающие под собой все живое. Её зовут Иирун. Белоснежный, чистый, прекрасный, сверкающий, снег валит повсюду, застилает глаза, пухом ложится на нос, забиваясь в ноздри, налипает на шерсть плотными сукном, вдалеке синеют туманной дымкой горы, позади — хрустальным звоном переливается ледяная равнина, а Иирун плетется вперед, тяжело переставляя копыта, упрямо разрезая грудью залежи каменного снега, глядя в молчаливое лунное око небесной пучеглазой бездны, и все ее тело в этот момент — сплошной комок сжатой боли, пульсирующее чрево истерзанного дерева, истекающее кровью разбитое сердце, но она все равно бредет куда-то, к растущей рассветной нити алого солнца, и надеется, что копыто споткнется об один из многочисленных спящих корешков, позволяя падающему снегу погрести под собой и ее. Имя горькой ягодой перекатывается по небу, острое и тонкое, как ледяные снежинки, так и норовящие проколоть глаза насквозь, и Иирун, все еще не до конца осознавая, что вообще означает наличие имени, тяжело и непонимающе вздыхает, вновь поднимая вопросительный взгляд на луну. Ведь сегодня ее первый день в этом мире.