Синяки

      Йо устало вздыхает, когда глаза натыкаются на разнообразие открыток — «предположительных мест, где можно отпраздновать свадьбу» — а под ноготь забивается острый край одной из массы других, непримечательных. За окном типичного парижского отеля — Рен удивил и не стал настаивать, чтобы их свадьба с Жанной проводилась на его родине, — моросит, а это значит, что через десять минут, судя по часам на стене, ему предстоит бежать под дождем до машины, а оттуда, спустя кучу шаферских дел, — возвращаться обратно.       Он откидывается на спинку стула — удивительно жесткого, в отличие от двуспальной кровати — и проводит пятерней по волосам.       «В отличие от двуспальной кровати», — он едва удерживается от того, чтобы усмехнуться — даже наедине с самим собой не может признаться, что искренне рад, что их с Анной поселили в один номер.       В Фунбари Онсен практически невозможно остаться наедине. Множество духов, вечно всплывающие и исчезающие друзья — постоянно кто-то мешает, отрывает, заставляет отпрянуть друг от друга в самый неподходящий момент — когда его руки поглаживают бедро под платьем, а ее губы, красные и припухлые от его поцелуев, приоткрыты во вздохе.       Кто бы мог подумать, что после турнира, прерванного почти пять лет назад, их совместная жизнь только начнется? Как друзей, как мужа и жены… как любовников — невозможных, страстных, громких. Он не ожидал этого от нее, не ожидал этого от себя — не ожидал, что касания после первого неловкого раза станут необходимы, а поцелуев будет хотеться вновь и вновь. Ближе, жарче, теснее.       Губы растягиваются в ухмылке, а скулы розовеют. Он все же не смог сдержать себя в радости от того, что им досталась двуспальная кровать, хоть Анна и настаивала принципиально на раздельных номерах. Но один жест Рена (не без его просьбы, разумеется), и ей отказали. Сколько криков было тогда, и сколько их было потом — но других. По тональности, по частоте и желании повторить.       Сама же Анна настояла на том, чтобы он дождался ее из душа — Жанна попросила о каких-то мелочах. А так как Анна не особо хотела мокнуть под дождем, то наряду с магазинами смокингов, алкоголя и прочей лабуды, ему придется заглянуть и в другие, женские. Какие именно — до оглашения списка он не хотел даже задумываться.       — Только поскорее, Анна, — страх перед гневом пунктуального друга за опоздание заставляет потряхивать ногой. Йо выпускает волосы, завязывает в новый хвост, когда стрелка отсчитывает свободных восемь минут. Кидается нервно к брошюрам, когда остается пять. И замирает, когда из ванной раздается громкий мат, а дверь хлопает по стене железной ручкой.       — Асакура, чтоб тебя! — Анна предстает перед ним в непередаваемом виде: свежая, влажная, разгоряченная. И пусть ее взгляд мечет молнии, а на лбу образовалась привычная складка, не сулящая ничего хорошего, интересует его не это. А, скажем, блестящая капля, соскальзывающая с ложбинки обнаженной груди по животу и вниз, разбиваясь о кромку светлых трусиков. Единственного, что на ней есть.       — Чего уставился? Рот закрой, — кричит, в то время как он, едва нашарив стул за собой, плюхается на него, сглатывая. Поднимает глаза, честно пытается поднять глаза на ее лицо, на чуть искривленные губы, что выдают проклятья, но стоит зацепиться только за нежно-розовые соски, как все вопросы о том, что произошло, как и почему она вообще кричит, вылетают из головы.       Вакуум, в котором голос его невесты — сплошное бульканье.       Щелчок.       Йо вздрагивает, когда раздраженная и взбешенная невеста перед самым носом щелкает пальцами, еще и еще, привлекая внимание. Мысленно она несколько раз его сожгла заживо, но вот физически не торопится — да, конечно, он же должен что-то купить Жанне, он и забыл.       — Д-да? — все же отлепляет язык от верхнего неба и густо краснеет.       — Оболтус, — припечатывает фактом, а он в ответ не то икает, не то сглатывает, втягивает голову в плечи. Не виновато — непонимающе. Отчего она раздраженно фыркает и выставляет бедро — голое, лишенное целлюлита, округлое бедро — к нему ближе. Первый вопрос о том, не издевается ли она, посещает темную голову.       — Смотри, что ты наделал, — тонким пальцем маняще ведет по полоске светлой ткани и вниз, он присматривается — ее бедра усыпаны едва просвечивающими сине-желтыми пятнами.       Синяками.       И шея его наливается алым. Он помнит, откуда появились эти синяки, хочет оправдаться, но от одного ее взгляда — свирепого и немного смущенного — язык отсыхает, и все, что он может, это обвести пятна своими шершавыми пальцами.       Она вздрагивает, но ничего не говорит. Он смотрит на нее и внутренне улыбается — она тоже помнит, как еще вчера этих синяков на ней не было. Они появились почти под утро, когда простыни были смяты в ничто, а подушки потом были найдены у самого входа в номер. Он оставлял их ненароком. Когда она, прижимаясь спиной к его груди, изгибаясь, так и норовила улизнуть. От его языка, губ, от его внимания и взглядов — таких по определению теплых, нежных, но уже не детских.       — Йо, что ты… — вопрос обрывается на половине, когда он, подведя ее ближе, касается легким поцелуем до одного из пятен в качестве извинения, а кровь отливает с висков. Стыд пропадает, но на его место приходит любовь.       Он любил ее тело — все, без остатка, со всеми его родинками на спине, мелкими шрамиками на острых коленках, — любил нескладную фигуру, к девятнадцати годам только немного округлившуюся в нужных местах. Любил небольшую грудь с вздернутыми от прохладного воздуха сосками, любил впалый живот с проступающим ребрами, любил, до безумия, до осточертения и потери пульса, любил ее длинные ноги.       И поэтому, когда он находит губами очередной синяк на них, ему безумно жаль. Жаль, что не смог себя сдержать, что навредил ее хрупкости своим грубиняством.       — Прости, — под его извинение она выдыхает, кладет узкую ладонь на его голову, и сжимает волосы у корней, когда язык очерчивает тускло-желтое пятно и скользит ниже — туда, где по определению ничего нет. И она знает это, ровно как и он, но не останавливает.       Только наблюдает, как ему становится неудобно сидеть, сгорбившись и сложившись в три погибели, как он опускается перед ней на колени, заставляя ягодицами наткнуться на холодный стол у окна и зашипеть, слабо дернуться. Вздохнуть, ощутив его теплые руки на коленях, на бедрах, внешней и внутренней сторонах, которые поднимаются до талии, оглаживая тазобедренные косточки.       Анна упирается руками в стол, судорожно втягивает прохладный воздух и облизывает губы. В низу живота тлеет огонек, затягивающий все мышцы в узел, но она не подает вида, что ей лестно от этого вида, от его ласк и того, с каким лукавством, нежностью и детским любопытством, Йо поднимает на нее взгляд и вновь опускает. Склоняет голову на бок — он рдеет, рдеет от нее, но продолжает целовать, целовать и опускаться все ниже, а то и выше, зигзагообразными движениями подбираясь к сокровенному.       — Йо, — Анну встряхивает, когда ее ногу резко закидывают на стул, а его губы оказываются прижатыми к ее промежности через хлопковую ткань. Она дергает его за волосы — Йо знает, что ей стыдно в такие моменты, что ненужные вопросы о его ощущениях, его возможном нежелании, закрадываются в светлую голову. Но главное настоять — продолжить, несмотря на подрагивающие тяжелые ресницы, тяжело вздымающуюся грудь и ее желание убежать, скрадывающееся под стальной хваткой стола.       Он раздвигает губы, языком оставляя ямочку на ее трусиках, а она, почти незримо, легко, но откровенно, делает ответное движения бедрами. Внутри него все ликует — ее шумный вздох отдает по его телу вибрацией, зеленым светом, что можно действовать. И теплая ладонь ложится на ягодицу, прижимает ближе к себе.       Ступни неприятно начинает покалывать, но он откидывает мысли о неудобстве. Поддается вперед, протягивая руку к груди, и сжимает холмик груди в ладони. Аккуратно, нежно. Находит пальцем сосок и ощущает — приятно и торжествующе чувствует, как он смягчается, но твердеет вновь. Играется с ним, поглаживает, но не отвлекается от ласк меж ее ног, не забывает о том, что, найдя небольшой бугорок, необходимо осторожно надавить, и…       — Йо! — сорванный крик, прерываемый ладонью. Он поднимает глаза в искрящемся вопросе, а язык надавливает чуть выше клитора — чувствительной точки, которую он нашел на разе пятом и которой благодарен за это сорванное дыхание, бегающие, блестящие глаза, выразительно говорящие о многом.       Их взгляды сталкиваются, но она первая — всегда в такой момент — разрывает этот контакт. Прячет рдеющие скулы за тонкими длинными пальцами, отворачивается, а сама льнет, льнет к нему ближе и ждет.       Очередное движения языком. Йо чувствует, как к запаху ванильного геля для душа примешивается терпкий запах самой Анны. Ткань становится влажной, а желание их снять — практически невыносимым. Но он сдерживается. Сжимает руки в кулаки до побеления костяшек, вдавливает те в пол и сдерживается — не сейчас, чуть позже.       Продолжает маленькую ласку с огромным чувством, ведет язык вниз. Опаляет дыханием, и очередная ямочка на трусиках оставляет на кончике языка солоноватый привкус. Пробует, игнорируя возмущенные взгляды сверху, шипение и сдавленный приказ прекратить, но не прекращает — прикасается вновь и слышит, как вместо угроз, она хрипит проклятье.       Чтоб его, чтоб ее. Чтоб их вместе.       Он уже и забыл, что должен был куда-то идти. Таксист наверняка уже уехал, а Рен, скорее всего, будет проклинать его еще долго, но все равно. Сейчас он сосредоточен на том, чтобы от самых ступней вести руками вверх, поглаживать каждый миллиметр кожи, который сейчас не может поцеловать.       Сейчас он поддевает ее трусики по бокам, и, чувствуя, как собственные становятся ему малы, начинают давить, спускает те по ногам вниз. Закидывает одну ее ступню обратно на стул, и, целуя в колено, вызывая табун мурашек, ведет дорожку поцелуев вверх.       Сдавленный стон и откровенное движение. Он касается ее нежно, с проскальзывающей жадностью собственника, недавно открывшего запретные территории. То спускается до входа, то щелкает кончиком языка на клиторе, ощущая теперь не привкус, а самую настоящую палитру ароматов и вкусов во рту, на губах. И все — он любит, откровенно. Нежно. Трепетно.       Он входит в нее языком, слыша собственное имя в сорванном темпе, оглаживает внутреннюю сторону бедра. Елозит под ней, чувствуя, как больно эрегированный член упирается в трусы, а шея начинает затекать, но продолжает двигаться, сводить ее с ума.       А ее сводит. Это видно по обрывистым фразам, косым взглядам, рваному дыханию и незнанию, куда деть руки, которые нужны везде и везде же и мешают. Она мечется по столу, хватает все подряд и откидывает в сторону, устраивает настоящий бардак, который потом заставит его же и убирать. Его…       Переключается на темную макушку и сглатывает вязкий, густой комок, оседающий в глотке. Грудь распирает от одного взгляда из-под полуопущенных ресниц — такой игривый, детский и одновременно с этим мужской, взрослый — и собственный вздох обжигает изнутри.       Анна теряется в ощущениях. От того, как натягивается узел внизу живота, как сводит мышцы, а голова легчает. Ее ведет, штормит, и этот шторм зовется «Йо Асакура» — на вид обычный парень, вытворяющий невероятные вещи языком и губами.       Она отзывается на любое движение, скулит. Когда он вновь упирается языком в место над клитором, и охает, когда резко опускается до влажных складок. А он чувствует, как его пальцы дрожат на светлой коже — хотят схватить, прижать, вдавить ее в себя, ведь ему все мало. Мало оральных ласк, он хочет быть ближе, теснее.       Нехотя Йо отрывается от нее и немного буйным, мутным взглядом смотрит на нее. Опирается на бледные кулаки, поднимает голову, отдающую сердцебиением по вискам, и шумно охает. Судорожно дыша, сверху вниз она смотрит на него. Ее нога непристойно задрана, а по внутренней стороне бедер сочится сок, осевший приятным запахом и вкусом на его губах.       Которые он облизывает с нескрываемым удовольствием и отмечает, как на дне ее ониксовых глаз что-то ломается — гордыня схлестывается с самолюбием, но побеждает совершенно иное чувство. Так в гордой и непоколебимой Анне Киояме рождается покорность.       Она закрывает рот. Через силу сглатывает вязкий комок, резко пригибается и откровенно целует. Вальяжно, нагло, агрессивно проникает в его рот языком, но даже это — даже попытка быть главной в поцелуе, на который он отвечает наигранно-вяло — не возвращает ей роль хозяйки положения.       И это бесит.       Но Йо знает — это ненадолго. Лишь до того момента, пока он не возьмет нежно ее за затылок, не начнет целовать нежнее, легче, а руки не заставят опуститься на выпирающий пах. Она уже не ворчит, не попрекает его животными инстинктами, «которые надо сдавить и не выпускать наружу». Она только опускается с поцелуями на шею, целует в бешено бьющуюся жилку, вызывая приглушенный вздох, и усмехается — единственная, кому это дозволено.       Но стоит им столкнуться взглядами, и усмешка пропадает. Он тянет ее встать на ноги, отходит дальше, ближе к стулу, и звенит расстегиваемым ремнем. Вздох облегчения, когда его желание не сдерживает никакая ткань. Йо опускается на стул, протягивая к ней руку.       Касание кончиков пальцев, переплетение в замок, и она садится сверху. Опускает взгляд вниз, не уверенная, что стул выдержит, но молчит. Доверяет — если не стулу, то Йо, что поймает, не доставит боли. Если только…       — Руки по швам, Асакура, — старается сделать тон голоса, выражение лица нарочито грозными, не терпящими возражений, недоверчиво косясь на его обезоружено поднятые руки и легкую улыбку. И охает, когда чувство заполненности и завершенности заставляет сначала все мышцы скрутиться в напряжении, а затем расслабиться.       Первое движение бедрами у Йо чисто инстинктивное, но бьет по телам обоих. Мелким разрядом, накалением чувств и ощущением полета. Йо откидывается назад, шепчет всякий бред, а Анна, целуя в основание шеи, двигает бедрами уже осознанно. Медленно, плавно, наблюдая за реакцией постепенно съезжающего с катушек человека.       Йо хватается за спинку стула, жмурится, стискивает зубы и прогибается в спине насколько это возможно, в то время как чувство гордыни переполняет Анну, доходит до пика. Она приподнимается на носочках и совершает поступательное движение, еще и еще. И все — смотря в его меняющееся лицо, его красные щеки и судорожно пересыхающие губы, которые, сколько он ни облизывает, тут же высыхают.       Жадный вдох, деленный на двоих, и его ладонь, тянущаяся к ее бедру.       Шлепок, тихий скулеж.       Йо одергивает руку, смотрит расфокусировано, жалобно, но она остается непреклонна. Прижимается своей грудью к его, натыкаясь ноющими сосками на грубую ткань майки, и с громким шипением буквально сдергивает ее, больно задевая уши Йо и ожерелье с когтями. Поддается назад, едва не падая, отчего ему приходится сгрести ее в охапку, прижаться носом к грузно вздымающей ложбинке груди, вдохнуть терпкий запах пота, и все же опуститься на осиную талию ладонью.       Темные глаза сталкиваются, и в каждых отражено свое. В ее, ониксовых, блестит мелкое «только попробуй», грозящееся стать катастрофой, если хоть один синяк просветится сквозь полупрозрачное платье подружки невесты. В его же кофейных можно прочитать легкий азарт с обещанием, что в этот раз он сдержится, не будет прижиматься, не будет ощупывать, гладить.       А сам оглаживает бедро, лжет, откровенно нагло глядя в глаза, и как только ее рот приоткрывается, чтобы возразить, он затыкает ее поцелуем. Нежным, влажным, горячим. Язык скользит по языку, игриво задевает кончик, и тут же скользит дальше по ребру. Йо наклоняет голову, устраиваясь удобнее, а она сдавленно стонет в поцелуй — не то от того, как он ловко подцепляет ее нижнюю губу зубами, не то — от того, как ладонь с талии падает ниже и…       — Йо! — короткий вскрик и она закусывает губу, смотрит взбудоражено и опасливо, словно она выдала себя с головой, а он может кому-то об этом рассказать. Но он не может — слишком собственник, слишком любит эти моменты, чтобы разбалтывать направо и налево. Но он может продлевать их раз за разом. Сводить ее с ума.       Тем, как легко скользят по груди его губы, как ее ногти на спине чуть оцарапывают кожу, заставляя прогнуться в пояснице, прильнуть ближе. Тем, как аккуратно и требовательно его пальцы скользят на ее клиторе, а дыхание вызывает табун мурашек где-то под ребрами.       Ее сводит, сдавливает ощущение свободы в груди и невероятной тяжести в низу живота. Невидимыми жгутами опоясаны бедра, напряженные мышцы, в горле пропадает стон, который рвется наружу, когда он нащупывает еще одну чувствительную точку на ее теле, и движение бедрами отдает табунами мурашек по обоим. Слишком резко, жестко, хорошо.       Она прижимается к нему, утыкается носом в висок, вдыхая терпкий запах с волос, и чувствует, как с каждым толчком нутро сужается до точки, готовой вот-вот рассыпаться. Она жмурится, царапая ногтями его голую спину, о чем-то начинает шептать непослушными, ноющими губами, ощущая, как до предела остаются секунды и…       — Йо! — громкий стон и пять кровавых полос, вынуждающих зашипеть. Вспышка оргазма и ее мышцы сокращаются на члене.       Анна выгибается в спине, по которой стекает пот, мелко дрожит и судорожно дышит. Бессознательно разрешает схватить себя удобнее за талию, сделать Йо еще несколько поступательных движений и, зажмурившись с криком ее имени, кончить.       Она припадает к его груди, утыкаясь влажным лбом к влажному плечу, щекочет кожу длинными ресницами и слышит, как постепенно, медленно успокаиваются сердца обоих. Секундная мысль о сексе без презерватива пресекается воспоминанием о таблетках, что она положила в сумку еще при сборах в Париж, и пальцы, только скрючившиеся в устрашающем жесте, расслабляются, рука повисает вдоль тела.       — Я… — хватает жадно воздух, не может собраться. — Рен наверняка меня убьет.       — Ничего, постоит, подождет, — флегматично отвечает она, ощущая, как голова легчает, а на тело наваливается сладкая истома. Анна встает с его колен, тихо цыкая о том, что «только что из душа», стреляет убийственным взглядом и направляется в ванную, игнорируя восклицания со стороны.       Йо хочет весомо крикнуть, что хотя бы сегодня на ней не появится новых синяков от «его граблей», но когда обращает внимание на матовую спину, на россыпь мелких белых пятен, которые через несколько часов наверняка потемнеют, заикается.       Рен его не убьет — чисто физически не добежит. А вот Анна, если увидит…       Если.       Йо подрывается со стула, отчаянно тарабаня в дверь, скуля, просясь принять с ней в душ вдвоем, а сам мысленно надеется, что она не успела покрутиться перед зеркалом, и у него еще есть шанс дожить до свадьбы лучшего друга. Пусть и с переломанными пальцами.