То, чего никогда не будет

      «А ещё, я вспоминаю тебя…»       Последнее письмо Ньюта.       Первое письмо Ньюта.       Единственное письмо Ньюта.       Томас проводит кончиками пальцев по выдолбленным в камне канавкам буквы «N», снизу вверх, наискосок и снова снизу и вверх.       Да, он тоже вспоминает, вспоминает часто, так часто, что боль потери постоянно с ним.       Ньют. Рядом. Всегда. Безусловно. Безоговорочно. По умолчанию.       Со стопроцентным доверием принявший его сторону, без грамма сомнения, с такой открытой простотой протянувший ему руку дружбы. За всё время затянувшихся борьбы и скитаний ставший его частью, его продолжением, его половиной, как бы пафосно это ни звучало.       Его брат, его друг, его… просто тот человек, с которым можно разделить душу и целый мир впридачу.       Мысли, эмоции, стремления, что ещё, Ньют?       «И я тогда понял, что пойду за тобой куда угодно… И я пошёл».       Признание, почти признание в том, что оба они подсознательно чувствовали, что не могли сказать друг другу, в чём никогда не признались бы.       Но теперь, да, Ньют, теперь-то можно?       Эта капсула, с такой настойчивостью вложенная его окровавленными пальцами в дрожащие руки Томаса, этот взгляд, умоляющий взять её — тоже своего рода признание. Ему надо было, чтобы тот прочитал это письмо — первое, последнее и единственное письмо к нему.       Так больно, очень больно… А Ньют всё ещё с ним, он не уходит, его образ возникает перед глазами, стоит прикрыть воспаленные бессонницей веки.       Первое осознание того, что происходит нечто непонятное между ними, тогда, при обсуждении прорыва в город — и внезапная вспышка гнева невозмутимого и спокойного Ньюта:       — Она всё ещё дорога тебе?       И тут же сразу на срыве:       — Не ври мне!       Он кричит почти в лицо Томасу что-то, почти вплотную, ещё шаг назад и стена, отступать некуда. И Томас замирает — Ньют так близко… его прерывистое дыхание… жар его ярости… расширенные зрачки, глядящие в упор. Томас непонимающе смотрит на него, в горле растет, заполняет всё пространство липкий комок нервов, а бессознательное хочет протянуть его руки к пышущему адовым пламенем Ньюту и дёрнуть к себе, а потом… потом… потом Ньют словно просыпается, приходит в себя, смотрит в ужасе в лицо Томаса:       — Прости… прости…       Нервно дышит, словно душит в себе что-то, что вырвалось из-под контроля. И сбегает. Будто выдал что-то запретное, будто не сдержался, будто не смог скрыть такой внезапный порыв… порыв чего, Ньют?       «Я пошёл бы за тобой, куда угодно».       Даже, когда вирус почти полностью поглотил его, и он, обезумев от жажды крови, бросился на него, даже тогда он нашёл в себе силы, пусть на мгновение, на доли секунды, но остановиться.       — Прости, Томми…       И умоляющий взгляд. И безграничная вина за то, что он сейчас сделает.       И Томас, забыв, что тот только что хотел совершить, протягивает к нему руки и обречённо выдыхает:       — Конечно…       А потом снова схватка за свою жизнь. А в сердце надежда, что вот-вот прибегут друзья, они успеют, успеют спасти его друга, его брата, его Ньюта.       И последнее объятие — обнимая его, прижимая его к своей груди — Томас уже знает правду, знает, что это всё, конец, его Ньюта больше нет с ним.       Разжимая руки, он уверен, что сейчас увидит — слишком спокоен Ньют, слишком доверчиво льнёт к нему, не пытаясь больше перегрызть ему горло.       — Нет-нет-нет… — тихо, почти шёпотом, трясущимися руками по телу, едва касаясь.       Только не это, только не так… живи, живи пожалуйста.       А он лежит перед ним, спокойный, уснувший навсегда, с ножом в груди… его друг, его брат, его… кто, Томас?       — Она всё ещё дорога тебе?       Нет, Ньют. Ради неё он не пошел бы отдавать свою жизнь, на её смерть он смотрел из люка вертушки с ужасом подступившего отчаяния, потому что только она оставалась тогда у него, но то, что он почувствовал после твоей смерти… словно душа покрылась тысячами мелких трещин и рассыпалась хрустальным дождём.       Нет, Ньют ничего этого не знал. Он не знал, его уже не было, он не видел, как Томас обнимал его бездыханное тело, не пытаясь справиться с охватившим его полным равнодушием к своей собственной судьбе. Только одна мысль билась в его воспалённом горькой потерей мозгу:       «Я мог спасти его… я мог».       Ньют, что было между вами? Теперь уже и не узнать. Теперь надо учиться жить дальше с расколотой душой и обожжённым сердцем.       «Будь счастлив, ты достоин быть счастливым».       Да, Ньют, теперь можно сказать то, что они не сумели сказать друг другу, когда могли это сделать. Или не могли. Теперь и не узнаешь.       И Томас кладёт ладонь на высеченные в камне буквы самого важного для него имени и тихо отвечает:       — Я постараюсь, Ньют…