Краски, мёд и дурацкие шутки.

Мягкая кисть с капелькой краски на кончике мазнула по мокрому листу бумаги, оставив за собой замысловатый след из цветных акварельных разводов. Калейдоскоп причудливых подтеков дурманил, превращался в завораживающую, словно магнитом притягивающую взгляд картину. Девушка, сидящая на траве в позе лотоса, любовно вырисовывала каждую деталь композиции. Она изредка бросала быстрые, но внимательные и цепкие взгляды на своего натурщика. Синеволосый эльф сидел напротив художницы совершенно неподвижно. Словно скованный льдом, он был похож на созданное руками искусного мастера изваяние, пленяющее своей холодной красотой. Он глубоко погрузился в свои мысли. Казалось, что его непроницаемый, обжигающе ледяной, словно душу выворачивающий взгляд был направлен в пустоту: но это было вовсе не так. Смотрел он на нее. Она была увлечена. Настолько далека от этого мира, что никак не смогла бы ощутить кожей колючий мороз пронизывающего взора мятных глаз. В эти мгновения она была прекрасна: спокойная уверенность и одухотворенность преображали черты ее лица, прослеживались в каждом движении ее тонкой руки. Глаза горели страстным азартом. Предвкушением творца, воплощающего свои идеи в жизнь. Сидящая на траве, окруженная едва колышущимися лозами старой ивы, сейчас она гораздо больше походила на сказочное существо, нежели все жители Элдарии. Эта человеческая дурочка довольно давно появилась в гвардии, свалилась, словно снег на голову, и эльф уже успел ее достаточно хорошо изучить. Однако с такой стороны он увидел девушку впервые. Он знал, что она художница, об этом стало известно сразу, как только она чудесным образом возникла из пустоты в Кристальном зале с этюдником в руках и с огромной сумкой на плечах, доверху набитой художественными принадлежностями. Как позже выяснилось, девушка в тот день всего лишь выбралась на природу, чтобы порисовать. И угораздило же это чудо лохматое наступить в ведьмин круг. Хотя, честно признаться, эльф ни капли не удивлен, что такое произошло именно с ней. Бледно-розовый лепесток, один из многих, подхваченный мягким порывом ветра, плавно кружился в воздухе, привлекая внимание эльфа. Он, трепыхаясь, опускался все ниже и ниже, медленно подлетая к сидящей на траве девушке. Очень красивой в эти мгновения. Закатные лучи солнца сбоку освещали ее лицо, переливались на черных смоляных волосах, перебираемых легким игривым ветерком. Нежная и еле заметная улыбка тронула ее губы, она словно светилась изнутри, увлеченная своей работой. Видимо, именно так со стороны выглядит вдохновение. У эльфа перехватило дыхание, когда лепесток, вместе с множеством других, пролетал рядом с лицом девушки. Словно зачарованный, он наблюдал за волшебной картиной, развернувшейся перед ним. Этот образ нежной музы, утонченной художницы, навсегда отпечатается в его памяти, слишком уж яркий, слишком… Грубое ругательство, совершенно не вписывающееся в атмосферу возвышенности и умиротворенности, что секунду назад царила на поляне, резануло чуткий слух эльфа. — Да чтоб тебя… — парень с недоумением покосился на девушку, которая, ворча, со смешным лицом старалась подцепить ногтем тот самый лепесток, который сейчас находился прямо на бумаге. Эльф почувствовал себя так, словно его разбудили, вылив на голову ведро студеной воды. Ловкие девичьи пальцы наконец подхватили злосчастный лепесток и с чувством отбросили его как можно дальше от рисунка. — Фуф, вот зараза, чуть не испортил мне все! — сердито буркнула девушка, морща нос. Эти слова окончательно вернули эльфа к реальности. Он размял затекшую шею, внезапно почувствовав жуткую усталость, и потянулся. — Эзарэль! Не двигайся, я же рисую тебя! — не столько из необходимости, сколько из вредности возмутилась девушка. Дело оставалось за малым, сильной нужды в натурщике художница уже не испытывала, но должна же она немного его помучить. Эта ушастая наглая морда постоянно безнаказанно подшучивает над ней, ставя в неловкие и дурацкие положения, не стоит упускать возможность отыграться. — Мара! — в тон ей ответил эльф, — Мы сидим здесь с раннего утра. Имей совесть! Я уже начинаю каменеть, мне жизненно необходим отдых, — не ожидая разрешения, эльф попытался подняться на ноги. Зрелище было презабавное: сейчас в его одеревеневшем теле не было и следа той особенно грациозной, присущей только ему ловкости, которая всегда восхищала девушку. Смешно кряхтя, желая этим показать художнице катастрофический масштаб своих страданий, Эзарэль неуклюже проковылял к лежащей рядом с Марой сумке с провиантом и выудил оттуда флягу с водой. Жадно сделав пару глотков, он передал сосуд девушке. — Скоро начнет темнеть… Не хочешь продолжить завтра? — с надеждой спросил он, наивно полагая, что такой разумный довод способен заставить девушку отложить работу. Мара на миг нехотя оторвалась от процесса утоления жажды: — Ага, и растерять все вдохновение? Нет уж, я закончу сегодня, — блаженно прикрыв глаза, она еще раз припала губами к фляге. Эзарэль невольно вновь приковал свой пристальный, изучающий, не упускающий ни единой детали взгляд к художнице. Кристальные капли воды тягуче медленно стекали по подбородку девушки, лениво, словно дразнясь, сползали к мягким изгибам изящной шеи, повторяя нетерпеливые, бьющиеся движения, оставляя после себя поблескивающие дорожки на фарфоровой коже. Тонкие струи, омывая острую форму выступающих ключиц, прокрадывались под ткань одежды все ниже и ниже. Зазывали, заставляли эльфа снова почувствовать иссушающую жажду. Эзарэль сглотнул. Он резко тряхнул головой в попытке прогнать надоедливую рассеянность, в который раз за этот день почувствовав накатывающее раздражение. Он терпеть не мог такое состояние, путаться в собственных мыслях ему несвойственно. Он не романтик. Он всегда умел сохранять холодный рассудок. Но после той ночи в беседке, проведенной рядом с этой надоедливой девчонкой, нагло стащившей его плед, в Эзарэле что-то изменилось. Нет, не отношение к ней. Тут все по-прежнему. Он по-прежнему при взгляде на эту дурочку не может бороться с постоянным искушением всячески поддеть ее, вынуждая ту грозно хмурить тонкие брови, ругаться так, как может только она. Его по-прежнему забавляют ее безуспешные попытки отомстить ему, и ее извечное желание быть полезной в Гвардии Абсента, как бы он над ней не изгалялся. И он по-прежнему вечерами ждет ее прихода в их маленькую беседку на периферии Штаба для того, чтобы побыть в одиночестве в обществе друг друга… Да, тут ничего не изменилось. Однако по какой-то причине Эзарэлю все чаще и чаще приходится, скрипя зубами, за уши вытаскивать себя из таких вот бестолковых полетов фантазий. Эльф тряхнул головой еще раз, на всякий случай, и, окончательно вернувшись к реальности, снова стал собой: — Вот же рот дырявый, — фыркнул он, с насмешкой глядя на это ходячее недоразумение, что, наконец напившись вдоволь, активно утиралось рукавом. В ответ девушка лишь сердито зыркнула на него. — Напомни мне, — Эзарэль делано вздохнул с видом великого мученика и присел за спиной художницы, попутно выискивая что-нибудь съестное в сумке, — что я здесь забыл? Повисло недолгое молчание. — Я пообещала тебе отдавать свою порцию мёда… — Мара скрипнула зубами, вспомнив, как долго она уговаривала этого вреднючего, с очень, очень скверным характером эльфа побыть ее натурщиком. И, ведь, не согласился же просто так помочь, подлец. — Целых два месяца. Услышав это, эльф с довольной улыбкой сытого кота откинулся на ствол дерева и блаженно прикрыл глаза. Запас мотивации был с лихвой восполнен, теперь он с чистой совестью мог продолжать свое пребывание на поляне. Сейчас он просто будет наслаждаться этим безмятежным вечером. Тем временем художница продолжала корпеть над своим детищем. Она, не глядя, провела кистью по палитре в том месте, где предположительно должен был находиться оранжевый цвет. После безуспешной попытки оставить живописный след на бумаге, она скосила глаза вбок: так и есть — краска закончилась. Мара, пыхтя, потянулась за красным тюбиком, чтобы смешать необходимый ей оттенок. Этот тюбик краски был уже опасно тонок: сказывалось частое использование. Девичьи пальчики слегка надавили на него. Никакого эффекта. Тогда Мара приложила чуть больше усилий, и в тот же миг мысленно выругалась. Из коварного сосуда вытекло гораздо больше жидкости, чем было необходимо, руки девушки были перемазаны краской. — Эх, обидно, такими темпами скоро совсем закончатся, — выдохнула девушка, тоскливо поглядывая на свои материалы. Эльф, расслабленно сидящий позади нее, закинув руки за голову, лениво приоткрыл один глаз: — Почему ты не рисуешь Элдарийскими красками? Недостатка в них у нас нет. — Что ты… Я пробовала, но они не так хороши. Эти особенные, знаешь, они… — девушка на секунду запнулась, в ее голову пришло презабавное осознание. Она резко обернулась к Эзарэлю с хитрым прищуром серых глаз, — они медовые. От прежней ленности эльфа не осталось и следа. Мара заливисто засмеялась. Отчего-то очень довольная, она снова отвернулась к своему рисунку, который уже почти закончила. Эзарэль взял в руки один из тюбиков, лежащих рядом с художницей, и принялся изучающе его рассматривать. Эльф по-всякому вертел им, исследуя сначала упаковку, затем открутил колпачок. Он недоверчиво понюхал содержимое емкости и (руководствуясь лишь научным интересом, разумеется) лизнул немного. На язык не попало ни капельки, и эльф надавил на тюбик сильнее. На тот самый тюбик с красной краской. «Действительно медовые» — заключил Эзарэль, чувствуя сладкий привкус во рту. Словно нашкодивший ребенок, он попытался убрать следы катастрофы, произошедшей на его губах и руках, однако эти спешные старания не увенчались успехом, наоборот, он перемазался в краске еще больше. Ох, нельзя, чтобы Мара его таким увидела. Эта девчонка же не упустит своего, будет смеяться над ним всю оставшуюся жизнь. — Наконец-то! Я закончила! — радостный победный крик Мары отвлек эльфа от разработки сложного плана под кодовым названием «Как не стать всеобщим посмешищем». Эзарэль подполз поближе к сидящей к нему спиной художнице и с любопытством взглянул на картину из-за ее плеча. То, что он увидел, его несколько озадачило. Мара сейчас корректировала фон, стараясь как можно точнее передать в рисунке то волшебное буйство красок окружающего ее мира, купающегося в насыщенных оранжевых лучах заходящего солнца. Этот фон, теплый, дарящий чувство уюта и умиротворения, чрезвычайно выгодно контрастировал со свежим образом эльфа. Девушка изобразила своего натурщика точно таким, каким его и видела: глубокий иссиня зеленый взгляд цеплял, гипнотизировал. В нем струились спокойные уверенность и сила, и, казалось бы, это спокойствие непоколебимо. Однако Мара при первой же встрече с эльфом сумела различить, почувствовать в бездне льдистых глаз всепоглощающее пламя, ослепительное, выжигающее. Черты его лица, движения линий — все это не было безмолвным, каждая деталь рисунка, искусно и заботливо выполненная художницей, несла в себе смысл, рассказывала об изображаемом даже слишком много. Удивительно, как ей удалось все это передать в своей работе? Ладно написать, но с каких пор это недалекое существо стало таким проницательным? Эзарэль, словно завороженный, смотрел на свое изображение, неохотно признавая, что восхищен талантом художницы. Эльф никак не мог понять, откуда взялось это ощущение… словно он обнажен. Его, всегда скрывающего свои истинные чувства, смогли разгадать, причем словно играючи, невзначай. Но, как ни странно, он не испытывал дискомфорта, даже наоборот, на душе было как-то… легко, что ли. — Знаешь, эту работу я не буду никому показывать, — внезапно сказала Мара, словно прочитав его мысли. «Она только для меня» — про себя закончила девушка. Изображение получилось каким-то… слишком личным. И это, безусловно, лучшее ее творение. Ее голос, хоть прозвучавший тихо, резко выдернул Эзарэля из транса. Он наконец смог разорвать долгий зрительный контакт с самим собой, отображенным на бумаге, и перевел взгляд на девушку. Сейчас он был очень близко к ней. Он придвинулся еще ближе, плотнее прижимаясь широкой грудью к ее изящной спине, почувствовал, как она мгновенно замерла, словно прислушиваясь. Словно добыча, почуявшая присутствие хищника. Весь мир внезапно схлопнулся до размеров этого прикосновения; река времени стала тягучей и вязкой, ее течение застыло. Эзарэль мог ощущать, как девушка невольно напряглась, как все ее тело словно сковали тяжелые натянутые цепи его близости. Он улавливал нервное подрагивание ее острых лопаток, чувствовал невесомую пульсацию рвано бьющегося горячего сердца, воспринимал каждый изгиб ее тела так, словно сам был его частью. Пальцы его руки, медленно, мучительно медленно коснулись края тонкой маечки, и, слегка приподняв ткань, невесомо тронули обжигающий бархат ее тела. У Эзарэля морозный взгляд. Не менее холодны его руки. Мара ощутила леденящие электрические разряды, что под кожей по хребту пронеслись волной, расслабляя мышцы, ударяя в виски, заставляя мелко дрожать. Трескучее напряжение, возникшее между ними, можно услышать. Эльф, прикрыв глаза, вдыхая легкий, нежный аромат аспидно-черных волос, плавно струящихся по ее хрупким плечам, вел, перебирал пальцами по спине девушки, пробираясь выше, едва ощутимо касаясь лопаток, словно вонзая наэлектризованные иголки в ее кожу. А она на грани. Мягко, почти незаметно, другой рукой Эзарэль оглаживал плечи Мары, подушечки его пальцев медленно скользили к шее, изучая контур выступающей ключицы. Он лишь на долю секунды дал волю себе, своим глубинным желаниям и теперь потерял контроль. Весь этот вечер, весь этот долгий вечер он боролся с внутренними порывами прикоснуться, почувствовать, гоня их от себя, игнорируя. Списывая все на рассеянность и усталость. Но он уже очень долго сдерживал бурю, она вырвалась теперь слишком спонтанно, неожиданно. Рука, что остановилась на острых девичьих лопатках, пробираясь под тонкой тканью вверх по позвоночнику, резко дернулась в нетерпеливом порыве: мгновение — она с напором скользит по боку, вторя пластичным изгибам талии, следующее — пальцы ласково, волнующе медленно обводят контур пупка, заставляя это гибкое тело отозваться: Мара еле заметно выгнулась, слегка откинув кружащуюся голову назад, дыхание сперло. Этот жест, это движение, чертовски манящее… Одной рукой Эзарэль стиснул девушку в своих объятиях, еще сильнее прижимая к своей груди, стальной хваткой впился в ее бок, жадно, больно, по-собственнически. Вторая рука, заправив прядь мягких черных волос ей за ухо, сомкнулась на горле Мары, до конца запрокидывая черноволосую голову назад. Эльф наблюдал движения ее шеи, жадные до воздуха, видел рьяную пульсацию слегка просвечивающей вены. Сейчас ему казалось, что он способен понять ощущения Невры в такие моменты. Голод. Раз — его горячее дыхание обожгло кожу Мары за ухом. Два — он едва ощутимо и нетерпеливо провел носом по выступающей венке, воспринимая вибрацию всего тела девушки. Три — и его губы жадно припали к шелковой шее, оставляя мажущий, ненасытный поцелуй. Красные губы оставляют красные следы. Этот цвет повсюду: на пальцах-тисках, все сильнее сжимающих тонкую талию, на этой самой талии; сплетающиеся между собой хаотичные узоры алых линий на спине, на плечах, на ключицах… След влажного поцелуя, сладкого, медового и невыносимо красного тянется прерывистой цепью. И ощущается так, словно не губы сейчас касаются шеи Мары, а расплавленный металл капает с языка эльфа, сжигая ее дотла. Она — натянутая струна, он — музыкант, играющий свою чарующую мелодию. Эзарель кусает ее шею, оставляя следы, которые не так просто смыть, как краску; кусает мочку ее уха, тянет, языком проводит по хрящику. Слегка отстраняется, шумно выдыхая. Порыв воздуха касается следов, горящих огнем, влажных, теперь обжигая кожу холодом. Этот мороз разносится по венам, снова заставляя тело девушки мелко дрожать. Эльф почти невесомо целует скулу Мары, мелкими алыми отпечатками продвигается по щеке, вмиг сменив всевыжегающую страсть на трепетную нежность. Этот контраст, такое противоборство — сама его сущность. Слегка помедлив, он касается уголка ее губ, сцеловывая ее рваное дыхание, искушая, чувствуя, как девушка нетерпеливо подается назад, слегка поворачивает голову ему навстречу… Эзарэль резко отстранился, сжав челюсти. Он прикрыл глаза, медленно отсчитав до пяти, затем поднялся на ноги, отряхнулся, и, как ни в чем не бывало, направился в сторону Главного Штаба. Покидая поляну, он искоса взглянул на застывшую девушку, сидящую на траве. Да, шутка удалась. — Завтра помогаешь мне в лаборатории, — весело напомнил ей эльф о делах насущных, — не вздумай опоздать. И… прихвати с собой мед. Звук шагов удалился, и на поляне, уже покрытой сумраком, воцарилась тишина, изредка прерываемая беспокойным стрекотом, доносящимся из травы. Мара все сидела, так и не поменяв позу, уставившись невидящим взглядом в пространство перед собой. В ушах немного шумело, а мысли были беспорядочны. Она не очень хорошо понимала, что только что произошло. Нет, она была абсолютно сбита с толку. Эзарэлем, собой… Но вот он. Вот он, бушующий огонь в глубине льда. И она только что обожглась. *** Эзарэль шел домой длинным путем по знакомой заброшенной тропинке, снова и снова прокручивая в голове события этого вечера. Он был чрезвычайно доволен собой, ему снова удалось подшутить над этой дурочкой. Да, это всего лишь безобидная шутка. Он уже с предвкушением воображает себе, как эта бедовая недохудожница, с ног до головы перемазанная краской, будет, ни о чем не подозревая, пугать народ Элдарии, возвращаясь в Штаб. Представляет ее безуспешные попытки понять, отчего же все прохожие на нее странно косятся. И, наконец, он уже видит всю эту бурю эмоций на лице Мары, когда она взглянет на себя в первое попавшееся зеркало. Он хотел бы быть мухой на стене в этот момент, лишь бы на мгновение увидеть лично эту сцену. Довольно хохотнув, Эзарэль беззаботно пнул маленький камешек, и тот отлетел, со звонким плеском упав в ручей. Но почему же ему было так сложно остановиться? Почему на несколько мгновений он потерял контроль? Почему на душе сейчас как после урагана? Все вывернуто, переставлено с ног на голову, и чувства такие тревожащие, выедающие. Откуда же взялось волнение такой силы? Почему он сейчас очень жалеет, что остановился тогда? Неужели он действительно что-то чувствует к этой девчонке?.. Вряд ли. Не про него это. Он много думал тем вечером, гуляя под высоким звездным небом Элдарии. Казалось бы, звенящий свежий воздух должен был помочь внести ясность в мысли эльфа, однако этого не произошло. Смятение — вот, что оставил после себя этот день. На данный момент только одно Эзарэль знал точно: он потратит весь свой мед на разработку идеального рецепта, но обязательно сделает для Мары самые лучшие на свете краски.