Цепи Гименея

Готовясь выйти из замка, Элай сильно обманулся ласковым припекающим солнцем, за утро успевшим нагреть подоконник, и теперь жалел, что не захватил ни мехового плаща, ни перчаток. Ледяной ветер задувал за ворот квезота, пощипывая беззащитную шею; приходилось нелепо втягивать голову в плечи, как индюк, и греть руки в карманах блио. Наверное, стоило бы вернуться, чтобы одеться с умом, но Кёниг, которого он ждал во дворе уже четверть часа, мог появиться в любую минуту, и в этот момент Элай предпочитал оказаться ровно там, где ему и велели. Не то чтобы он всерьёз опасался пошатнуть хрупкое перемирие с королём, установившееся в эти недели — оно было соткано из взаимного безразличия и отчуждения, — просто со дня вызволения из «молельни» Кёниг сказал ему от силы несколько фраз, и вот сегодня вдруг велел ждать его в указанный час на Западном дворе. Случилось это сразу после воскресной встречи, когда Элай уже оделся и собирался уходить из покоев короля. Услышав этот приказ, он испытал интересную смесь нетерпения и страха: в конце концов, их последняя совместная прогулка закончилась до того худо, что он имел полное право нервничать, да и в спальне кое-что показалось ему странным. Кёниг в этот раз почему-то не дал традиционную минуту уединения перед началом, и Элаю пришлось раздеваться в его присутствии. Под его пристальным исследующим взглядом обнажаться было очень тяжело, к тому же Элай некстати вспомнил, что с лопаток только-только сошла засохшая корка — и сейчас Кёниг разглядывает полосы новой, молодой кожи, не тронутой его пыточным инструментом. От этой мысли по телу прошла стыдная дрожь, будто абсолютно нагому Элаю ещё было что с себя снимать; и потом, когда кончик косы короля лизал ещё очень чувствительное к прикосновениям место, Элай весь покрывался мурашками. От холода накатывала сонливость; Элай зевнул в кулак, сунул руку обратно в карман и принялся притаптывать на месте. Часы на башне отмерили половину третьего — Кёниг назначил встречу ровно на два, но у Элая даже не возникло мысли зайти погреться в холл. Он не знал, задерживается ли король из-за каких-то внезапно появившихся дел или просто проверяет его выдержку и послушание. Элай уже не стал бы удивляться, если б вскрылось второе.   «Чудовищно точный расчёт», — постоянно звучали в голове слова Отто, от которых Элай всё никак не мог отделаться. Возможно, виной тому стала «молельня», не только истончившая нервы, но и наградившая излишней подозрительностью, но теперь в каждом слове и даже жесте Кёнига Элаю чувствовалась некая проверка. Будто король при встрече общупывает его своим специальным взглядом, безошибочно находящим все слабые места, по которым можно ударить побольнее.  Впрочем, если бы перед Кёнигом стояла именно такая задача, он сделал бы это ещё в первое после «молельни» воскресенье, когда Элай явился в его покои весь взвинченный, нервный и не представляющий, чего теперь ожидать. Он с трудом давил в себе смятение, не знал, куда девать глаза, руки, как вести себя с королём и что говорить. Он очень боялся, что стоит Кёнигу сказать хоть одно ехидное слово, остатки дерзости не дадут ему смолчать, он ответит грубостью, Кёниг разозлится — и всё пойдёт на новый круг. Однако король, похоже, предвидя что-то подобное, просто-напросто смолчал, лишь одними глазами указав Элаю на дверь спальни. Сам же Элай в тот раз умудрился не издать ни звука, будто тоже повинуясь некоему безмолвному ритуалу.  Первый разговор между ними состоялся двумя днями позже, в королевской гостиной, в присутствии мастера Франзена, который сидел на низком табурете подле короля, перелистывая туда и обратно стопку листов и как бы не замечая стоящего перед ними Элая. — Вот у вас, Элай, как с арифметикой? — спросил тогда Кёниг, недовольно растягивая слова. — Для крестьянского сына неплохо, — ляпнул Элай, не подумав. — Тогда, может, посчитаете для меня, во сколько мне обошёлся двухдневный простой армии, который вы обеспечили? — осклабился Кёниг, разворачивая к нему длинный лист бумаги, пестревший столбцами каких-то ненормально огромных чисел. — Я обеспечил два дня простоя… — задумчиво начал перечислять Элай. — Ещё три обеспечили вы…  Не успев договорить, Элай понял, что слова эти были большой ошибкой, и сам удивился, как мог такое сказать. Кёниг не шелохнулся и даже не поменялся в лице, но атмосфера вокруг сразу изменилась. Даже Франзен поневоле сделал движение, будто хотел удержать короля, если тот вдруг вскочит, опрокинув стул, и бросится на Элая. В ту секунду Элай явственно понял, что если продолжит в том же духе, то в самом деле рискует разозлить короля до такой степени, что трое суток в «молельне» покажутся ему детской забавой, и поспешил выдавить из себя извинения. — Я, кстати, так и не понял, — сказал Кёниг после некоторой паузы, — как мне расценивать ваше дезертирство? Вы таким образом пытались дать мне понять, что отвергаете предложение поучаствовать в военной кампании? Если так, то способ вы выбрали слишком сложный. И вовсе не стоило ради этого убивать двоих людей. Вам достаточно лишь намекнуть — и я с лёгкостью устрою вашу жизнь по-другому. В интонациях короля опять появилось нечто такое, что лишало всякого хладнокровия, и Элай замотал головой торопливо и, как ему показалось, даже испуганно. В конце концов, размышлял он теперь, прохаживаясь по свежему снегу под огромными часами, всё могло сложиться совсем иначе. Ведь Кёниг, даже будучи злым и недовольным, честно дал ему исправить свою ошибку, вместо того, чтобы насовсем запереть в замке, лишив возможности приобщиться к самому масштабному событию на Севере за последние годы. Элай не то чтобы всерьёз испытывал благодарность, просто его опасения были хуже.  Натягивая на ходу перчатки, Кёниг появился на ступенях, когда у Элая от холода уже начали неметь пальцы ног, и скупым кивком велел идти за собой. Со двора они свернули в Королевский сад, раскинувшийся на вытянутом в длину гектаре земли. Походка короля была целеустремлённой, поэтому Элай напрягал память, силясь вспомнить, куда можно попасть, если пройти сад насквозь. Какое-то время они шли в тишине; под ногами поскрипывал снег, тонким слоем лежавший на садовых дорожках, которые ещё не успели убрать с утра.  — Итак, дело сделано, — нарушил вдруг Кёниг молчание. — Мне доложили, что последний кузнец выехал из Дилибской долины ещё вчера спозаранку. Так? Странно было слышать его голос, не находя в нём ни раздражённых, ни издевательских интонаций. Краем глаза Элай видел, что Кёниг смотрит на него, но сам не решался повернуть голову. — Да, мой король. Примерно через неделю в Этингер начнут свозить первые клинки. — Честно говоря, — протянул Кёниг, — я не ждал, что вы уложитесь в срок, не потратив при этом ни одной лишней метрики. Как вам удалось? Элай помялся, но в итоге решил просто выдать всё, как есть: — Ну… Я связался с тремя вашими вассалами и попросил их взять на себя расходы по обучению всех кузнецов королевства. А взамен назначил их ответственными за массовые захоронения на основных фронтах. — Узаконили мародёрство, не спросив меня? — хмыкнул Кёниг. — Я решил, что у моего короля хватает собственных афер, чтобы ещё вникать в мои, — ответил Элай ровным голосом. — Так-то оно верно, — Кёниг вдруг шагнул в сторону, преградив ему путь, и Элаю пришлось встретиться с ним глазами. — Но в Этингере военные захоронения — дело народное, и если уж нарушаете закон, я должен об этом знать. Кто ещё в доле? — Мне сильно помог командир Норман, — признался Элай. — Кажется, он святой. Если бы он не…  — И во сколько же мне обойдётся канонизация командира Нормана? — Ни метрикой больше, чем позволяет совесть. Он-то думает, что я тоже руки грею. В общем, оставьте, с этим я сам разберусь. Ничего не ответив, Кёниг возобновил шаг, затем медленно кивнул; кривая усмешка на его губах стала едкой и сытой. И на какую-то долю секунды Элай ощутил странную гордость за это выражение лица Кёнига, означавшее полное довольство. Он вдруг понял, что лучшего момента может не представиться, и решился: — Можно я задам вопрос? — Задавайте, — откликнулся Кёниг немного рассеянно, видимо, всё ещё осмысливая то, что услышал. Элай вроде бы набрался духу, но в последний момент пошёл на попятную и спросил вовсе не то, к чему готовился: — Зачем в детстве вы спорили с Отто? — Спорил с Отто? — переспросил Кёниг, как бы с усилием втягиваясь в разговор. — Не спорил я с ним. Это он вечно пытался мне что-то доказать. Давай кто первый до столовой, давай кто быстрее дочитает книгу, давай кто метче попадёт по мишени… Все эти глупости затевал не я. Почему вы об этом спросили?   — Даже не знаю. За эти недели я столько от него услышал. Он часто вспоминает детство. Много чаще, чем Ликштен. — Слушайте, Элай, — поморщился Кёниг, — я, признаться, не очень хорошо помню все эти истории. Это Отто нравится хранить их в памяти и тщательно перебирать, как крупу. Он живёт воспоминаниями. А меня спрашивать о том, что было почти тридцать лет назад, бесполезно. Элай так и не понял, правду сказал Кёниг или соврал, не желая ворошить прошлое. Если верить Отто, там было и много хорошего, что не должно стираться из памяти даже по прошествии века. Вот только, внезапно осознал Элай, рассказы о детстве выходили забавными и лёгкими лишь в изложении Отто, а как оно всё виделось со стороны Кёнига, не мог знать никто. Повисла не слишком уютная пауза; Элай чувствовал, что настроение короля изменилось, и теперь жалел, что сбил его благостное расположение бестолковым вопросом. — Как на самом деле умерла Джули? — вдруг спросил он без прелюдий. Кёниг моргнул. — А что вам Франзен сказал? — Корабль, шторм… — пожал плечами Элай. — Так и есть: корабль, шторм, — Кёниг едва заметно вздохнул. Помолчал, взвешивая, и всё же добавил: — И телохранитель.   — Джули убил её собственный телохранитель? — Да. — Которому вы приказали сделать это, если она не вернётся к назначенному сроку? — Да. — И она об этом знала, — Элай перестал спрашивать, он как-то сразу всё понял. — Знала. Почувствовав, что на этом поток откровений иссяк, Элай притих, не решаясь больше подать голос. Он мог бы, конечно, ещё спросить, знала ли Джули, что контракта не существует, но решил, что это уже и неважно. У Кёнига было всего два странных требования: не покидать его больше, чем на месяц, и приходить к нему в спальню раз в неделю. Их причину Элай всё равно не выведал бы, только вызвал раздражение короля, ну а в качестве повода можно было выдумать любые контракты и прописать в них любые условия. Это была всего лишь формальная обёртка. Элай хранил задумчивое молчание до самого конца пути. *** Конюшен в замке было три: в одной, на Северном дворе, держали лошадей стражи; за Восточной стеной замка располагался скотный двор с рабочими лошадьми; и наконец здесь, за садом, одной стороной упиравшимся в крепостную стену, жили благородные скакуны членов королевской семьи. Жизнь во дворе кипела. Всюду сновали конюхи, слуги, грумы и мальчишки на подхвате. Здесь царила атмосфера возбуждённой суеты: кто-то нёс воду или сноп сена, кто-то мастерил деревянные гребни или правил подковы, кто-то посыпал снег песком, чтобы не было слякоти — каждый был при деле и, завидев Кёнига, как мог кланялся, но не прерывал своего занятия, будто визит короля был чем-то несущественным на фоне их чрезвычайно важной работы. Но больше всего Элая поразил размер штата: такому количеству людей полагалось обслуживать целую армию, а не десяток холёных королевских лошадей, которые и галопом-то, может, от силы раз в месяц скачут.  Шагнув под крышу, Кёниг хозяйской походкой направился вдоль ряда просторных денников, из которых лошади всех мастей — рыжие, пегие, гнедые, — глядели на них умными блестящими глазами. Он остановился возле одной, чем-то неуловимо отличавшейся от прочих, и Элай сразу же её узнал. Трудно было забыть эту изящную вороную с пепельно-серебристым отливом на атласном хвосте и холке. Вблизи лошадь оказалась ещё краше: большие живые глаза, аккуратные ноздри, заострённые уши правильной формы. Лошадь-совершенство. Над ней словно бы добросовестно трудился именитый скульптор. Элай чувствовал необъяснимую тягу к ней и ещё — немного смущения, как будто стоял напротив восхитительной женщины. — Это Афина, — сказал Кёниг, протягивая руку. Точно сообразительная покорная собака, Афина шагнула вперёд и, ткнувшись мордой в призывно раскрытую ладонь, фыркнула и замерла. Не удержавшись, Элай погладил её по шее самыми кончиками пальцев, восторгаясь ухоженной шерстью, нежно-шёлковой на ощупь. Афина с подозрением косилась на чужака, но не пыталась отстраниться, видимо, успокоенная присутствием хозяина. — Идёмте, — сказал Кениг, опуская руку, и Элай вспомнил, что они шли сюда за чем-то ещё. Миновав денники, они вышли на улицу из противоположной двери. Уверенным шагом Кёниг пересёк двор, направляясь к отдельно сооружённому загону, внутри которого нарезал ленивые круги юный светло-серый жеребец. Два конюха хлопотали у ворот, укрепляя столбики, которые будто выкорчевало из земли ветром. Заметив новоприбывших, жеребец перешёл на бодрую рысь, то и дело на них поглядывая, словно рисуясь. Кёниг облокотился на изгородь, не сводя с жеребца глаз. Элай тоже встал рядом, с интересом его рассматривая. Как и Афина, это был лучший представитель саворских благородных скакунов. Длинная мускулистая шея красивой линией изгиба переходила в поджарый круп, могучие стройные ноги заканчивались копытами редкого кремового цвета. Видно, он приехал в замок совсем недавно и им ещё не успели заняться как следует: в отличие от других лошадей в деннике, чьи гривы и хвосты были уложены волосок к волоску, а начищенные копыта блестели, этот был по колено выпачкан в засохшей грязи, будто нарочно искал место в загоне, где бы изваляться, а пока ещё не остриженная чёлка криво падала на глаза, придавая ему задиристый вид.  — Его зовут Витязь, — сказал Кёниг. — Теперь он ваш. Элай удивлённо повернулся к королю. — Лишнего не думайте: это не попытка извиниться. Вы должны быть в безопасности, когда поедете на фронт. А ваша кобылка такое приключение не потянет. Элай не представлял, что сказать; он просто стоял и тупо смотрел на Кёнига широко распахнутыми глазами, испытывая непривычное смущённое волнение. Кёниг меж тем подал знак конюхам, те схватили седло, висевшее на воротах, и приблизились к жеребцу. Пока один держал под уздцы, а второй прилаживал седло, Элай судорожно думал. Он должен был что-то ответить; стоять молча в то время, как ему делают такой подарок, было крайне невежливо, пусть даже это был подарок от короля. Но он так и не сумел наскоро найти нужных слов, а потом стало уже не ко времени. — Готово, Ваше Величество! — крикнул один из конюхов. — Ваше Сиятельство, опробуете? Выждав для приличия несколько секунд, чтобы убедиться, что Кёниг не против, Элай легко перемахнул через ограду и подошёл к Витязю, которого пока крепко держали с двух сторон. Жеребец напрягся, глядя на него беспокойно, и принялся стричь ушами. Элай миролюбиво протянул ему ладонь. — Здравствуй, красавец, здравствуй, — улыбнулся он. — Какой же ты... Прокатимся немного, что скажешь? Это ты забор разнёс? Видимо, услышав тёплые интонации, Витязь слегка успокоился и прекратил переступать с ноги на ногу. — Парень с характером, — предупредил один из конюхов, передавая поводья. — Вроде сперва притихнет, а потом ка-а-ак!.. Ершистый больно.  Элай хмыкнул. Вначале Витязь безропотно дал себя оседлать, но Элай предвидел, что спокойствие это напускное: стоит вывести жеребца из загона и дать немного свободы, он ещё покажет свой нрав. Проверив высоту стремян и седло, Элай поднял голову и с лёгким волнением смотрел, как конюхи открывают ворота загона. Он осторожно направил Витязя к ним, пока не поравнялся с королём. — Поезжайте за стену, — Кениг кивнул на ворота крепостной стены. — Там берите правее. Переправитесь через овраг — попадёте на опушку леса. На ней вам хватит места, чтобы как следует объездить жеребца. Решив не удивляться, Элай послушно кивнул. — Да, и вот ещё что, Элай, — Кёниг, уже собравшийся уходить, вдруг обернулся. — Не уезжайте слишком далеко. На губах короля играла ироничная усмешка, а вот в глазах её и в помине не было. Элай снова поспешил кивнуть. Направив Витязя к воротам, он миновал мост, соединявший две стены, не торопясь доехал до оврага и здесь оглянулся на сторожевые башни замка. Часовые ленно мерили шагами тесные площадки, со скуки перекрикиваясь со слугами внизу и друг с другом, и почти не смотрели в его сторону. Элай уверенно спустился в овраг и через пару минут выехал на опушку, о которой говорил Кёниг. Всё это время Витязь вёл себя подозрительно смирно, словно знал, что не стоит привлекать к себе внимание стражи, пока они не отъедут достаточно далеко от замка. И вот здесь, в самом центре поляны, стоило им остаться вдвоём, жеребец взялся показать Элаю все свои увёртки разом. Он то замирал, склоняя голову к земле, то пускался галопом и начинал лягаться, то и вовсе вставал на дыбы, поворачивая морду и делая вид, что собирается цапнуть за ногу. Элаю и прежде попадались не самые сговорчивые лошади, с которыми приходилось справляться силой и жёсткостью, но с Витязем ему хотелось иначе. Элай где-то в глубине души знал, что такому дерзкому нахальному жеребцу чужда суровая дисциплина, его не обуздать при помощи хлыста. От Витязя ему хотелось доверия, а не страха, поэтому Элай терпеливо пережидал его выходки, но затем спокойно заставлял выполнять свои команды. Или тактика компромисса сработала, или Витязь наконец понял, что новый хозяин не собирается его третировать — он перестал вдруг озорничать и принялся смирно рысить по опушке, как-то даже повеселев. Элай несколько раз проехался на нём туда-обратно, пустил галопом, заставив перепрыгнуть поваленное дерево, и заключил, что на этом знакомство можно считать состоявшимся. Натянув поводья, он стал всматриваться в темноту леса, скрывающую узкую кривую тропку, очевидно протоптанную редко проходящими здесь слугами. Скорее всего, тропка выныривает на Главный тракт где-нибудь перед тем самым мостом через реку. Пройти лес с конём — дело получаса, его и хватиться не успеют, ну а там… Резвый саворский скакун легко даст фору солдатской лошади, так за день можно не до гостевого дома, а до следующего города доехать; затеряться в нём будет нетрудно, если отпустить Витязя. Король велел не уезжать далеко. Вздохнув, Элай обратил взгляд на башни этингерского замка, равнодушно нависающие над городом, понимая несостоятельность этих беспокойных мыслей. Слова Франзена, в испуге оброненные той ночью, оказались пророческими: даже если Элай всё ещё думал о побеге, то всего лишь как о чём-то абстрактном, а вот о том, чтобы взаправду его спланировать и осуществить, не мог даже помыслить. Кёниг будто специально отправил его за стену вместе с прытким жеребцом, чтобы показать Элаю его полную беспомощность. За этой мыслью потянулась ещё одна: Элай только теперь задумался, почему вдруг Кёниг так запросто поведал ему о том, как приказал убить свою жену? Всего лишь потому, что больше не было смысла это скрывать? Или чтобы Элай не забывал, что ждёт его в случае, если и он нарушит условия контракта, который подписал? В конце концов, уже неважно, карает за это магия или рука королевского приспешника. *** Следующим утром Элай впервые отправился в Дилибскую долину верхом, и теперь дорога, по которой не нужно трястись несколько часов в скучной карете, казалась намного приятнее и легче. Правда, ехал он не в одиночестве: опасаясь оставлять Витязя на целый день в общем стойле рядом с другими лошадьми, Элай взял с собой грума, чтобы тот приглядывал за жеребцом. Сегодня Витязь был в прекрасном настроении: он энергично рысил, высоко поднимая ноги, и будто бы покачивал головой в такт шагам, из-за чего длинная чёлка прыгала по глазам из стороны в сторону, но ему, похоже, это ничуть не мешало. Грум даже прихватил с собой ножницы и ещё кое-какие инструменты для ухода за гривой, предложив Элаю отрезать «эту неряшливую лохмушку», но Элай решил пока оставить как есть. Ему нравилось, что его жеребец заметно выделяется на фоне прочих не только окрасом, но и причёской — неподобающей для лошади, на которой ездит член королевской семьи. Въехав в лагерь на Дилибском холме, Элай пришпорил Витязя, чтобы поскорее миновать прямоугольный шатёр, находиться возле которого всё ещё было неприятно, и остановился у дальнего ряда палаток. Здесь располагались передвижная кузница и шатёр мастера Отто, в котором они работали всё это время. Элаю не терпелось показать Витязя Отто, но, к его немалому удивлению, выяснилось, что знакомить их друг с другом надобности нет. — Я заприметил его в деннике ещё в ночь, как приехал, — пояснил Отто, любовно потрепав жеребца по холке, отчего тот встал смирно и как будто даже приосанился. Элай ощутил лёгкий укол ревности. — А что вы делали ночью на королевской конюшне? — Навещал старую подругу, — улыбнулся Отто. — Вы и сами наверняка видели мою старушку Палладу: калтарая, под два метра ростом. И Элай действительно припомнил гнедую с седой гривой и толстыми ногами в самом конце денника, которую всегда видел только спящей, с низко свешенной огромной головой. — Да сколько же ей лет? — Живёхонька ещё. Мне её подарили перед моей… перед тем, как я уехал. Улыбка мастера потускнела, и Элай поспешил сменить тему: — А я-то решил, что Витязя только что привезли. Совсем ещё дикий. — Это потому что Хаас запретил седлать его без вас — хотел, чтобы с первой же поездки вы сами его под себя воспитали, — пояснил Отто. — А вообще, насколько я знаю, он заказал жеребца ещё до свадьбы. Наверное, ждал подходящего момента, чтобы подарить. Эти слова произвели на Элая двоякое впечатление: с одной стороны, предусмотрительная забота короля была даже приятна, ведь, получается, он выбрал коня, ещё толком не зная самого Элая. Но с другой, у этой заботы имелась колючая изнанка недоверия. Элай догадывался, что Витязь и должен был стать тем самым подарком к помолвке, просто в тот момент Кёниг недостаточно доверял Элаю, чтобы спокойно передать ему быстроходного жеребца, поэтому в конечном счёте заменил его мечом. Однако теперь Элай досадовал не только на расчётливую предусмотрительность Кёнига, но и на то, что сам умудрился полностью оправдать его недоверие. Он вздохнул. — Поможете мне? — спросил Отто, видимо, поняв, что его слова чем-то расстроили Элая. — Мы закончили вроде. Или вам без дела не сидится? — Ну, Ваше Сиятельство! — рассмеялся Отто. — Тут захочешь, а в безделье не усядешься! С утра один солдат попросил доспех выправить, а где один — там и другой, где другой — там уже, глядишь, и очередь. — Да тут местных кузнецов полно. Им же за это платят. — Знаете-ка что? Когда солдат будет полировать свои латы, предпочитаю, чтобы он с благодарностью вспоминал меня, а не равнодушных этингерских кузнецов. Идёмте. Это было настолько в духе Отто, что Элай не нашёл, что возразить, и шагнул в шатёр следом. Насчёт очереди Отто не преувеличил: оба длинных рабочих стола оказались завалены всяческими наколенниками, нагрудниками и кирасами. В груде виднелась даже парочка металлических гульфиков. И работы они требовали самой разнообразной: где-то лишь винт подтянуть, а где-то полностью перекроить доспех под фигуру нынешнего владельца. Поначалу Элай скептично отнёсся к предстоящему делу: в прежние времена он не гнушался любой работы, чтобы прокормиться, но теперь догадывался, что марать руки о смазку и полировать потные латы солдатни рукавами шёлковой котты уже не по чину королевскому супругу. Тем не менее, это было ещё одно дело, которое можно было разделить с мастером Отто, поэтому, не долго думая, Элай скинул квезот и закатал рукава.  Отто поручил ему самую лёгкую работу, и Элаю казалось, что мастер позвал его не столько для помощи, сколько для компании. С первой же минуты Отто принялся увлечённо рассказывать о гербах на том или ином доспехе, который Элай брал в руки, вплетая в рассказы фольклор других народов и даже мифологию, и Элай, по обыкновению, слушал с большим интересом. — Кстати, Ваше Сиятельство, запамятовал я что-то, — Отто утёр пот со лба и присел на столешницу, чтобы передохнуть. — А какой герб у Флиппейи?  — Скажете тоже, герб… — усмехнулся Элай. — Не доросли мы до герба, мастер Отто. — Каждому королевству герб положен. — Да не королевство мы, а так, деревня, — тихо проворчал Элай, отложил кирасу с размашистой гравировкой трёх медведей и тоже присел на стол. — Мы зажаты между Бойлем и Пайолой, они для нас как стены. Земля у нас очень плодородная, а у них ничего не растёт. Раньше они за нас десятилетиями дрались между собой, но толку никакого: лишь урожай гибнул и люди. Потом они вроде как признали наш суверенитет и много лет просто делили пополам то, что мы выращивали на экспорт. При этом мы были независимой деревней, защищённой от внешних врагов. Очень удобно. Ну а лет двадцать назад, чуть меньше, наш градоначальник решил объявить Флиппейю королевством, а себя — королём. Сказал, если мы его признаем, он на год освободит всех от налогов. — Стойте, стойте! — зажмурившись, Отто потряс головой. — Зачем ему? — Он у нас идиот. Наверное, просто захотел корону поносить. Ну, в общем, Бойль и Пайола нас тоже признали, для них это стало милым ребячеством. В конце-то концов, ничего не поменялось.  — А налоги? Новоиспечённый король сдержал слово? — Сдержал, — Элай криво улыбнулся. — Год налога не было, а потом поднялся сразу в полтора раза. Столько истерик было! Просители к нему толпами ходили. И я даже не знаю, что хуже: что они возвращались ни с чем, или что каждый раз на эти походы их подбивал мой отец. — Ох, Флиппейя! — рассмеялся Отто, закрыв лицо ладонью, и его плечи ещё подрагивали какое-то время. — Вот же история… — проговорил он, успокоившись. — Только знаете, что всё не даёт мне покоя? Ваш отец. Вы редко о нём говорите — куда чаще о матери или о дяде, — но всё, что вы о нём рассказываете, слабо вяжется между собой. Будто речь о разных людях. То вы рассказываете, что он был нелюдим и жил в сарае, то — что водил за собой толпы. Вы говорили, ваша матушка не побоялась связать свою жизнь с крестьянином из-за большой любви, но также упоминали, что они почти не виделись. Так что из всего этого правда? — Всё это правда, — вздохнув, Элай спрыгнул со стола и потянулся за налокотником. Он рассчитывал на тактичность Отто, которая поможет тому понять, что расспросы лучше оставить, поэтому очень удивился, услышав тихий голос мастера за спиной: — Я же вижу, что вас это гложет. Почему вы не хотите рассказать мне о вашем отце? Руки сами собой опустились, металл звякнул о столешницу. — Вы любили его? — Любил, чёрт возьми! — Элай грохнул налокотник на стол и резко обернулся к Отто. — Что, истории любите? Ну хорошо, садитесь, слушайте! Сейчас будет вам история!.. Отто отступил на несколько шагов и как ни в чём не бывало опять уселся на край стола, выжидающе улыбаясь. Элай откинул волосы с влажного лба и тяжело вздохнул; он и сам не понимал, отчего вдруг его так взбесил настырный интерес мастера к его отцу и отчего ему так тяжело говорить об этом теперь. — В общем, мать вышла замуж по любви, — начал Элай, глядя в пол, устланный затоптанной соломой. — Тогда её родителей уже не было в живых и некому было запретить ей любить крестьянина. А её брат, мой дядя, был не особо против, потому что… ну… тяжело было лишний рот кормить. Ей, конечно, было нелегко променять родительский особняк с сотней аров земли на деревенский дом со скотным двором, но не думаю, что она хоть раз взаправду об этом жалела. Я понимаю, почему она его выбрала. Вы же знаете, какой отпечаток накладывает на мужчину-кормильца деревенская жизнь? Он как проклятый пахал в поле вместе со всеми мужиками, только вечера у них сильно различались. Наш никогда не пил, не поднимал руку на нас или мать, даже не смотрел на других женщин и очень быстро учился. Он всегда находил для нас время, никогда не отмахивался и, сколько мог, занимался со мной и с Ильйоном. Ему действительно было интересно, кто как провёл день и о чём думает, порой он и сам умел наполнить наши головы правильными мыслями… А когда пришла пора учить меня читать, сперва сам выучился, по ночам сидя в дядиной библиотеке, понимаете?.. Элай прервался, ощутив ком в горле. Потом усмехнулся пришедшим воспоминаниям, неожиданно тёплым и даже каким-то уютным. Он хорошо помнил, как учился читать, писать и считать под руководством отца. Ещё он помнил, как отец учил его рыбачить и охотиться. Элай запомнил его по-деревенски простоватым, но вполне интеллигентным мужчиной, с которым никогда не было скучно. Его манера говорить и вести себя была не в пример тому, что можно было застать на вечерних кухнях других семей. Элая к нему тянуло. И теперь он в очередной раз задумался, что чем-то смутно на отца похож мастер Отто. — Но главное — он всегда любил мою мать, — продолжил Элай. — Наверное, глядя, как на белых холёных руках дворянки, которыми она выгребала козье дерьмо из сарая, постепенно появляются мозоли, он каждый день старался стать лучше. Старался ей как-то соответствовать, понимаете? — Понимаю, — кивнул Отто, слушавший очень внимательно. — Нам нечасто удаётся найти людей, которые делают нас лучше, но если это всё же случается, мы стараемся быть достойными их изо всех сил. Так же было с Хаасом, когда он встретил Марию. Она разглядела в нём лучшее, а он стремился следовать этому её впечатлению. Элай сильно сомневался, что Кёнига способно было изменить хоть что-то, пусть даже женщина, которую, судя по всему, тот всё же любил, но решил не показывать своего недоверия к словам мастера Отто и продолжил: — Когда мне было девять, а Ильйону только пять, с отцом стало что-то неладное твориться. Он сделался вдруг замкнутым и нелюдимым, начал грубить матери, срываться на нас. Домой приходил поздно, чтобы ни с кем не общаться, а потом и вовсе стал ночевать в сарае. Ну а потом даже мыться перестал, всё жевал какие-то объедки… Вспоминать отца таким было больно, и Элай снова сделал паузу. — Когда мать попыталась с ним поговорить, он впервые её ударил. А от дяди заперся в своём сарае. Он там его обживать начал, какой-то стол всё строгал, не знаю… Приходил с поля, строгал, мать ужин носила, на порог ставила и уходила. Элай припомнил тот разговор, когда мама с дядей строго-настрого запретили ему соваться к отцу, но он всё равно вскакивал ни свет ни заря, чтобы, спрятавшись под крыльцом, подсматривать в щель между досками, как отец уходит на работу. Но об этом он мастеру Отто говорить не стал. — В общем, так прошло два года, за которые я сумел убедить себя, что отца больше не существует. Ну, потому что грязное тощее существо с впалыми заросшими щеками не могло им быть, вы же понимаете. А потом мама вдруг заявляет, что ждёт ребёнка, можете себе представить? Как там у них всё это вышло, ума не приложу, но весной мама родила Алийю.  Я видел, как она отнесла её, чтобы показать отцу. Он сначала взял её в руки так, словно не верил, что она настоящая. Я боялся, что он сделает что-нибудь… ну… не знаю, уронит или стукнет. Но он очень долго смотрел на неё, а потом заплакал. А потом как-то начал постепенно пробуждаться. Жил он по-прежнему в сарае, но начал мыться и как-то за собой следить. Иногда он с нами обедал, мы снова разговаривали, я видел, как он пытается вернуть нам себя прежнего, но… — Но доверия у вас к нему больше не было, — понимающе заключил Отто, прикрыв на мгновенье веки. — Да, это был уже совсем чужой человек, лишь напоминавший тень моего отца. Возможно, он и хотел всё исправить, но я уже сам не хотел быть обучаем, наказан или прощён этим чужаком. Мне тогда казалось, что он не имеет право… Я его спокойного боялся пуще, чем невменяемого и вспыльчивого в те два года. Даже как-то раз сарай поджёг, когда он взялся за розги. Он, видимо, тогда всё и понял, потому что больше ни разу меня не трогал. Ну а потом он умер на самом деле. Алийе ещё и года не было, когда его тело нашли в реке. Без ран и с нетронутым кошельком за пазухой. Просто шёл домой через мост, упал в реку и умер. Лекарь заподозрил инфекцию, вскрыл его, сказал, что было у него какое-то сильное воспаление в мозге, поэтому он стал таким.  — Наверное, его смерть была для вас и горечью, и облегчением? — тихо спросил Отто, когда Элай замолчал. — Даже не знаю, — Элай пожал плечами. — Вначале я не особенно расстроился. Меня злило, что этот ненормальный упырь испоганил мне воспоминания об отце, которого я считал идеальным. А потом я начал сомневаться. Может, дай я ему шанс, всё было бы как-то иначе?.. Элай тряхнул головой, чувствуя, что создал по-дурацки неловкую ситуацию своей излишней откровенностью, и не понимая, с чего вдруг на него нашло желание поделиться с Отто ещё и этим. — Ладно, давайте работать, — прервал он сам себя, вновь берясь за налокотник. — Хочу поскорее закончить и погонять Витязя. Но мастер Отто не торопился; сложив руки на груди, он, абсолютно недвижимый, продолжал сидеть на краю стола, по-черепашьи прикрыв веки, словно переваривая сытный обед. — Ваше Сиятельство, а что маменька ваша? — А что она? — удивился Элай. — Здравствует ли теперь, после вашего отъезда? Вы прежде с такой теплотой о ней рассказывали, что я почти чувствовал на языке привкус её знаменитых маковых булочек. У Элая вдруг и самого будто появился во рту какой-то родной пряный вкус. — Давно ей не писал, — сказал он, отвернувшись. — Вот тут мне подержите?  Возвращаясь в замок, Элай стыдливо размышлял, зачем соврал мастеру Отто, ведь, сказать по чести, домой он не удосужился написать ни разу с тех пор, как уехал. Ему всё казалось, что для письма нужен какой-то весомый повод: громкая победа или великая удача; а его череда странствий началась с несуразной битвы под Кольтом, из которой его вышвырнуло спустя несколько минут с раной на заднице. О таком домой не пишут. Хотя теперь Элай прекрасно понимал, что материнскому тоскующему сердцу было бы достаточно и пары-тройки слов: жив, здоров, всё ещё холост… Да и отъезд его из Флиппейи вышел резким и скомканным, точно он бежал от кого. Не успели выйти положенные Тринадцать Алых Дней после того, как дяди не стало, Элай схватил одну из двух кляч, стоявших в стойле, запрыгнул в седло — и был таков. Только наказал Ильйону беречь сестру и мать да приглядывать за бездетной тёткой-вдовой. А мама тогда лишь успела рассовать ему по карманам свежие маковые булочки, которые испекла ещё до зари, тоскливо расцеловать в обе щеки и стребовать, чтобы берёг себя. Потом она стояла на дороге и долго махала вслед, пока её крошечная фигурка не скрылась из виду. Теперь Элай особенно горестно вспоминал эти нежные и душистые маковые булочки. Подъезжая к Кольту тем же вечером, он ещё не сильно проголодался, но почему-то решил, что если кто-то из его будущих соратников — взрослых, настоящих рыцарей! — заметит оттопыренные булочками карманы, его тут же поднимут на смех. Элай кашлял и давился, но продолжал отламывать и запихивать в рот куски хлеба, уминая их пальцами — и едва ли успел расправиться с половиной. Остальные он скинул перед воротами Кольта прямо на землю, на радость голубям, будучи уверенным, что больше о них и не вспомнит. А сейчас у него слёзы наворачивались, когда он думал о растерзанных птицами маковых булочках, валяющихся в пыли, которые были приготовлены с такой любовью и заботой, и которые, скорее всего, он больше никогда не попробует.       Поэтому, когда Элай сразу по возвращении в замок сел писать письмо, первыми его словами после приветствия стали: «Прости меня, мамочка…». Письмо, вопреки его ожиданиям, вышло не очень-то длинным: Элай, щадя мамино здоровье, по понятным причинам не мог поведать всех подробностей своих похождений, лишь перечислил места, где бывал. Да и о своём нынешнем статусе он не смел сказать всей правды, написал только, что осел на Севере и довольно неплохо устроился. Уже запечатав письмо в самый простой конверт, какой смог достать ему Ян, Элай задумался, как отправит его. Почтовые стрижи на такие расстояния не летали, а связываться с гонцом ему не хотелось. Элай попросту не знал, может ли вот так посылать письма, не спросив у кого-то разрешения, но советоваться с Франзеном по такому вопросу считал унизительным. К счастью, Ян подсказал, что иногда долгие письма отправляют перехватом — через нескольких птиц, каждая из которых несёт его до стрижатника в следующем городе. Коалиции людей и птиц Элай доверял ещё меньше, чем просто людям, но всё равно отправился в библиотеку, к которой примыкал единственный в замке стрижатник. И только здесь, переступив порог библиотеки, Элай сообразил, что может спросить совета ещё кое у кого.  Виталия сидела на верхнем ярусе одного из стеллажей в центре зала, тихонько болтая в воздухе босыми ногами; сандалии её стояли на полу, и лишь по ним Элай сумел вычислить, откуда начинается путь наверх. Воровато покосившись на библиотекаря, уткнувшегося в книгу, он поставил ногу на край нижней полки и попробовал подтянуться, но та обличающе скрипнула. Элай успел нырнуть за стеллаж до того, как библиотекарь поднял голову, а здесь скинул ботинки и, выждав, опять попытался взобраться наверх. Босиком это было менее приятно, жёсткие края полок врезались в напряжённые пальцы ног, зато получилось абсолютно бесшумно. Виталия приветливо улыбнулась, когда он опёрся на вытянутые руки, показавшись над стеллажом, и влез на самый верх, откуда открывался потрясающий вид на весь огромный зал королевской библиотеки. Элай ждал, что окажется на пыльной полке, перепачканной птичьим помётом, куда лишь забавы ради решила забраться блаженная архивная мышь. Однако, стеллаж, похоже, был облюбован Виталией уже довольно давно и обустроен с прилежанием.  Почти на всю длину полки развёрнулся мягкий шерстяной плед, здесь же лежало несколько мелких подушек — разномастных, очевидно стащенных с диванов из проходных комнат замка. Посреди полки стоял ещё дымящийся чайник, завёрнутый в тёплое детское одеяльце с вышитыми единорогами, а рядом — две чашки, будто Виталия и впрямь ждала гостей. Элай даже не догадывался, как она умудрилась втащить всё это наверх, и теперь во все глаза таращился на радушный островок уюта. — Вы лучше сядьте, — посоветовала Виталия. И тут, будто поясняя её слова, из гнезда, свитом в дальнем углу библиотеки, вылетела ласточка и стремглав кинулась к приоткрытому окну, пронесясь над головой Элая так низко, что мазнула крылом по волосам. Он успел пригнуться и, поспешив сесть рядом с Виталией, с интересом заглянул в книгу, раскрытую у неё на коленях. Судя по иллюстрациям, это была какая-то сказка про трёхглавого дракона, вот только Элай не понимал в ней ни слова. Буквы были очень схожи с родными, но почти каждую украшали две-три точки или чёрточки сверху или по бокам, словно кому-то стало скучно, и он решил немного порисовать в тексте. Вдобавок никаких осмысленных слов и фраз эти буквы не составляли. — Пытаюсь учить серблисский язык, — поделилась Виталия, заметив, как он шевелит губами, натужно стараясь прочесть хоть одно предложение. Она кивнула на другую книгу, лежавшую рядом, в которой были очень похожие картинки с драконами, но написанную вполне понятным языком. — Нашла одну и ту же сказку на двух языках. — Зачем тебе это? — удивился Элай. — Люблю другие языки, — пожала плечами Виталия. — Они могут объяснить то, что не объясняет родной. — И много ты их знаешь? — Вы лучше чай нам налейте, пока не остыл. Чайник тяжёлый. Пока Элай раскутывал одеяльце и разливал чай по чашкам, Виталия бережно закрыла и отодвинула книги подальше, чтобы не испачкать. Похлопав себя по карманам, Элай обнаружил в одном сахарное печенье. Вообще-то оно предназначалось Витязю, но Элай взял его с собственного стола и попросту о нём забыл. Протянув печенье Виталии, он с улыбкой смотрел, как она довольно хрустит, облизывая губы от крошек. — Далеко твой дом? — спросил он, грея руки о чашку. Виталия перестала жевать и вопросительно на него посмотрела. — Нужно быть совсем слепым, чтобы заподозрить в тебе северянку, — усмехнулся он. — Наверное, ты откуда-нибудь с Юго-Западного края. Даже из-за океана. Угадал? Помедлив, она кивнула. — Остров Агейптос — мой дом. — Не бойся, я не буду докучать тебе расспросами, как ты сюда попала, — пообещал Элай, чувствуя, что эту тему лучше не трогать. — Я только хотел спросить, вдруг ты знаешь, как отправить письмо… далеко. Внимательно проследив глазами за конвертом, которым Элай для наглядности потряс, Виталия подняла брови: — А кому вы писали? — Маме. — Маме… — протянула она и вдруг, взяв конверт у него из рук, спрятала в складках юбки. — Я отправлю ваше письмо, и оно дойдёт очень быстро. Приходите через неделю. — За неделю доставить письмо на Юг и привезти ответ невозможно, — хмыкнул Элай. — Но я приду и принесу тебе много-много печенья. — Я больше кексы люблю, — призналась Виталия, понизив голос, хотя если их кто и слышал, то только ласточки. — Ну значит, принесу кексы. Но ты учти: кексов будет много, не заставляй меня лезть с ними на самый верх. *** Элай предвидел, что жалобы будут, но не ждал, что грум заявится к нему уже на следующий день, ябеднически оттягивая ворот рубахи, где на смуглой коже красовался ровный отпечаток конских зубов. Под седлом это был образцовый конь, но стоило Элаю уйти, оставив Витязя на грумов, тот начинал хулиганить, как глупый шкодливый щенок. Уже с утра он успел лягнуть конюха, который хотел расчесать ему хвост, укусить грума и напасть в деннике на благородную Афину. По поводу последнего Элай даже позлорадствовал, однако понял, что отныне вынужден будет добавить к своим утренним фехтовальным упражнениям и занятия с Витязем, пока тот не перекалечил всю обслугу. Первые тренировки оказались до того скучными, что Элай засыпал в седле, пока Витязь, следуя командам грума, нарезал круги по загону, чередуя разные виды аллюра и постоянно меняя скорость. В один из таких дней, вымотанный рутинной тряской, Элай отослал наконец грума прочь и решил дать Витязю немного порезвиться на знакомой им поляне. Через полчаса они закончили заезд и уже спускались в овраг, когда со стороны леса раздался вдруг испуганный женский вскрик. Элай натянул поводья, поднялся наверх и успел заметить между деревьев силуэт лошади, дёрнувшей в чащу. Не долго думая, он стукнул Витязя пятками по бокам, надеясь, что тот не затеет артачиться, — и Витязь рванул с места не мешкая. Лошадь неслась по хорошо утоптанной лесной тропе; плащ всадницы развевался, хлопая по белоснежному лошадиному крупу и кое-где цеплялся за ветки. Больше всего Элай боялся внезапного камня или коряги, которую лошадь может принять за змею и на полном ходу встать на дыбы — он был уверен, что женщина не удержится, поэтому продолжал подстёгивать Витязя, быстро сокращая дистанцию.  Они развили приличную скорость и подъехали почти вплотную, Элай уже мог слышать взволнованный голос всадницы, тщетно пытавшейся остановить лошадь, но тропка была слишком узкой, чтобы идти на обгон. Элай ждал удобного момента — и наконец деревья по правую руку слегка поредели, а вместо них показался островок низких кустов. Отчаянно рискуя, Элай изо всех сил стукнул Витязя по бокам. Поняв, что от него требуют, Витязь сделал несколько длинных прыжков, оттолкнулся от земли и перелетел через кусты. Приземлившись, пошатнулся, но поймал равновесие и, когда Элай дёрнул поводья влево, выскочил на тропу прямо наперерез всаднице. Элай не стал сбавлять скорость, чтобы лошадь не сбросила хозяйку; вместо этого принялся полегоньку подбирать повод, одновременно обернувшись назад и пытаясь дотянуться до узды. Витязь перешёл на рысь, и в этот момент Элаю удалось ухватить лошадь за нащёчный ремень. Натянув поводья, он остановил Витязя, и лошадь тоже замерла.  — Чёртова сука! — всадница зло откинула со лба капюшон — и Элай ахнул.  — Ваше Величество, — он торопливо поклонился в седле, от неожиданности отпустив лошадь, потом спохватился, но та стояла смирно. — Да ну вас к бесу с вашими церемониями, голубчик, — усмехнулась Волда. — Терпеть не могу, когда меня так называют. Элай удивлённо поднял брови. — «Ваше Величество Кё-ё-ё-ниг», — продекламировала она мерзким голосом, явно пародируя церемониймейстеров. — Унизительно откликаться на имя, принадлежащее моему брату. Быть принцессой Рихтер мне нравилось куда больше. Волдой меня зовите — и всё, — она протянула руку, к которой Элай с готовностью припал губами, и следом бросила ему поводья лошади. — Раз спасли — так теперь провожайте. Кто знает, что ещё выкинет эта дурёха. Элай медленно направил обеих лошадей в сторону замка и, не в силах сдержаться, принялся урывками поглядывать на лицо Волды, которое вблизи видел первый раз. Если Отто был лишь отчасти похож на Кёнига, то Волда была его точной копией. Будто один и тот же художник рисовал их одинаковые зелёные глаза, зависшие пустыми пятнами в центре лица, украшал резкими холодными линиями и потом размещал на крупной тяжёлой голове. Вот только от Волды не исходила эта гнетущая аура абсолюта; подле неё Элай не ощущал привычного сковывающего страха. Уже одно это позволяло ему чувствовать себя в её компании вполне непринуждённо.  — Да полно вам пялиться! — королева нетерпеливо повела плечом, хотя Элай видел, что она и сама вовсю его разглядывает.  — Хорошая лошадь, — улыбнулся Элай, погладив холку с шёлковой белоснежной гривой. — Наверное, испугалась чего. — Или её подговорили, чтобы меня убить, — хмыкнула Волда. — Это же подарок Хааса — ничему не удивлюсь. Да шучу я, господи! Не делайте такое лицо. Как подарил мне её, так четыре года и воюем. — Возможно, вам стоит брать с собой на прогулки грума? — осторожно предложил Элай. — Ненавижу свиту. Она как хвост: позади болтается и не даёт в кустах погадить.  Элай прыснул в кулак, а Волда картинно прикрыла рот ладонью. — Ах, простите! Вечно забываю, что вульгарные шутки мне уже не по возрасту. Годы, знаете ли, идут — жаль, не в ту сторону. В сорок четыре, наверное, пора уже петь песни о болячках и несбывшихся мечтах. Элай снова мельком взглянул на неё, с лёгкой горечью подумав, что Волда — дама как раз на его вкус. Даже тогда, на арене, он ещё издали её заприметил; знал ведь, куда смотреть, дурак бестолковый. — Не говорите так, — мягко возразил он, старательно ей подыгрывая. — Вы молоды и невероятно прекрасны.  — Лесть вам даётся лучше комплиментов. Вы же ещё не доросли до того опасного возраста, когда все женщины кажутся красивыми? Впрочем, если вспомнить, кого вы выбрали себе в спутники, со вкусом у вас беда. Элай поджал губы, и Волда рассмеялась низким грудным смехом: — Ладно, не обижайтесь, голубчик. Знаю я и про ваши перипетии на турнире, и про то, что на вашем браке настоял мой брат. Скажите, много ли способов смерти вы для него уже придумали? — Ваше Величество… — пробормотал Элай в растерянности. — Да полно вам! Уж я-то своего брата знаю. Каждый в этом королевстве хоть единожды, но желал ему смерти, даже младенцы и собаки. — Мне и в голову таких мыслей не приходило, — Элай усмехнулся, но не слишком уверенно. — В отличие от младенцев и собак, я клялся ему в верности. — Я тоже, — фыркнула Волда. — Когда он взошёл на престол. Но это не мешает мне время от времени фантазировать, как я скармливаю ему его собственный мерзкий язык! Господи, ну что за впечатлительный юноша! Я ведь пошутила.  Элай смог рассмеяться уже вполне искренне; он привыкал и мало-помалу влюблялся в харизматичную грубость королевы, при этом полностью отдавая себе отчёт, что перед ним ни что иное как женская версия короля Кёнига. И именно это его почему-то страшно веселило. Кем бы ни был муж Волды, некий «бесхребетный Гаспар Шеффер», ему удивительно повезло разделить свою жизнь с такой женщиной, подумал Элай, вздохнув своим слегка завистническим мыслям. Когда они въехали в ворота замка, конюхи помогли Волде спешиться и, забрав обеих лошадей, увели в леваду. Элай, однако, не торопился уходить, чувствуя, что Волда скажет ему что-то ещё, когда закончит жаловаться груму. Он наблюдал, как она разъярённо выговаривает приземистому пареньку на голову ниже неё, резко жестикулируя, а тот стоит, не смея поднять глаз, и понуро кивает. В какой-то момент Элай засомневался, не подойти ли ему, чтобы, как очевидцу, поддержать слова королевы, но потом решил, что такая женщина как Волда в защите не нуждается.  — Некомпетентный дурак! — проворчала Волда, наконец вернувшись к Элаю, но складка на её высоком лбу тут же разгладилась. — Велела его казнить. Понадеявшись, что королева всё же это не всерьёз, Элай выдавил из себя рассеянную улыбку: — Мне кажется, нам с вами нужно придумать какой-то условный знак, который вы будете подавать мне, когда шутите. — А мне кажется, нам с вами нужно чуть лучше узнать друг друга — и никакие знаки не потребуются. В конце концов, вы спасли меня, а я так и не сказала вам спасибо. — Пустяки, — улыбнулся Элай. — Я не пустяк, голубчик. Так что приходите-ка к нам на ужин в семь — там и отблагодарим вас как следует. Как раз познакомитесь с Гаспаром, это будет полезно — вам же с ним вместе работать. Поднимем по бокалу за интересное начало нашей дружбы. И Волда подмигнула.