Извини, что опоздал...

Слабость… он никогда не имел права на слабость, наоборот, он прятал все свои слабости, выставляя на показ свою «идеальность». В детстве его часто унижали из-за его… необычной внешности. Клыки на пол лица… кому они могут понравиться? Даже его собственная мать смотрела на него… с пренебрежением, презрением. Неприятно… и даже где-то глубоко в душе больно. Да… было больно, в детстве. Слушать насмешки и оскорбления от таких же детей, как и он, а иногда и от взрослых, которые отворачивались от него, морщили свои носы, и смотрели как на мусор. Однако он затолкал боль во внутрь и стал сильным и уже он видел, как от него бегут, не скрывая страха. Большеротый… Монстр… Так ему кричали те, кто в страхе, избитые до полусмерти, бежал, полз от него. Он не преследовал, считая это ниже своего достоинства, просто он понял, что сила решает очень многое. Мать была довольна… вот только во взгляде так и не пропало пренебрежение. Урод… Не подходи ко мне…. Он сжал уродливые зубы в бессилии, нет… решимости, он не может быть слабым, он должен быть сильным, примером для своих братьев, сестер и надеждой для матери, может тогда… Какое разочарование… Спрячь эту мерзость… И он прячет, чтобы никто не видел его отвратительные зубы, заматывал рот широким шарфом. Никто, никто больше не должен был видеть этого ужасного рта с клыками чуть ли не до ушей. Но его мать так и не перестала считать его ненормальным, лишь отмечала его силу, а в глазах был расчет наполовину с презрение. Больно? Терпимо! Маленькому ребенку Катакури было больно, грустно, из глаз так и хотели сорваться злые слезы, но эта слабость, которая ему не позволительна. Никто не должен видеть его слабости, именно так он думал мальчишкой забираясь в непроходимые захолустья, самые опасные районы, чтобы мстить за это лицо, что дано было ему с рождения, драться как обезумевший, ненавидя… Именно тогда он встретил ее… Маленькая, воздушная, нежная, хрупкая, ранимая. И, наверное, такая же вкусная как шоколадка. Глаза источали теплоту и радость. Она ему улыбалась… она не кричала оскорблений, не бежала в ужасе визжа, она просто смотрела на него с тревогой и заботой. — Что с тобой? Тебе больно? Она не смеялась и больше не улыбалась, она лишь хмурила тонкие бровки и не понимала, что с ним. Она удивилась, увидев кровь, и трогательно прижала к своей груди плюшевого мишку. — Проваливай! Он говорил грубо, к этому его приучила жизнь. Люди, которые смотрели на него с высока. Люди, считавшие его уродом, монстром, отбросом. Мать, привившая ему понятие сильных. Да вот только девочка не разозлилась, как это было обычно и не сказала грубость, только хлюпнула как-то слишком жалостливо носом, смотря на него слезящимися глазами. Катакури был в растерянности… он не ожидал такой реакции на его слова, обычно плакали после того, как он избивал, а не только из-за обидных слов. — Не… не плачь? — неуверенно и как-то вопросительно произнес подросток, он никогда не успокаивал никого, он никогда не видел, чтобы кто-то плакал из-за такой, такой ерунды! Он хотел еще что-то сказать, но в его животе предательски забурлило — он уже целый день ничего не ел, — заставляя его, наверное, впервые в жизни покраснеть. — Пойдем… — девочка решительно размазала слезы по щекам и схватила его за руку, куда-то потянув за собой. Смешные кудряши светло-каштановых волос резво подпрыгивали на ветру. Почему-то ему не хотелось вырвать свою руку из маленьких детских пальчиков, было странно чувствовать… забота? — Почему ты молчишь? — спросила она вдруг, когда они остановились напротив маленького домика, над которым читалась вывеска: «Пекарня». — Это ты меня тащишь, — вышло более грубо, чем он хотел. — Прости, — девочка остановилась, отпуская его руку и смущенно опустила глаза. — Я просто… просто подумала, что ты голоден, — она приподняла голову и неуверенно ему улыбнулась. — Почему ты меня привела сюда? — мальчишка осмотрелся. — Я тут работаю, — она снова разулыбалась. — Дядя Морфи не знает, но я люблю вечерами тут готовить, правда, пока не очень получается, — она смущенно улыбнулась ему, прижимая к себе, так и не выпущенного из второй руки, медвежонка. — Только… только не говори никому, а то дядя Морфи разозлится — он не разрешает мне одной готовить, говорит, что я ему пекарню спалю. Пфф! — как-то смешно надулась девочка. Он ничего не ответил, он не знал, что на такое можно ответить. Поэтому просто кивнул, на всякий случай, отмечая, что это впервые, когда его кто-то просто так, просто потому, что он голоден хочет накормить, в его семье еду нужно было заработать… — Почему ты такой грустный? — неожиданно прямо перед его лицом выросло любопытная мордашка новой знакомой, что заставило Катакури инстинктивно отпрыгнуть назад, ожидая удара. — Зачем ты отпрыгнул? Я тебя напугала? — она действительно казалась встревоженной. — Прости, — снова поникла. Он никогда не видел, чтобы кто-то выражал так много разнообразных эмоций и так часто. Слишком подвижная, эмоциональная… живая. — … — и снова его подвел собственный желудок. Девчушка подпрыгнула и побежала к домику, как будто забыла чайник на включенной плите, по пути вытаскивая ключ, открывать дверь. Потом опомнилась и вернулась за ним, снова хватая его за руку и втаскивая внутрь. Выпустила его руку и побежала куда-то вглубь пекарни. — Иди сюда! — крикнула она откуда-то издалека. Наверное, Катакури и через много лет не сможет себе ответить, почему же тогда он не развернулся и не ушел? Почему остался и пошел на детский, звонкий голос? Зачем зашел на кухню, почему послушно сел за стол, ожидая пока девочка расставит на столе чашки и тарелочки с уже или еще теплыми булочками? И даже как под гипнозом помыл руки, когда девчушка, уперев руки в бока, требовательно от него этого попросила. — Ну, как? — нетерпеливо и с тревогой спросила она, стоило ему только откусить от сдобы, которая оказалась с вишневым джемом внутри. — Вкусно, — смущенно и как-то тихо ответил он, запоздало вспоминая, что показал ей свое уродство, но она не казалось напуганной, только чересчур возбужденной. — Правда?! — она даже со стула подскочила. — Я так рада! — вскрикнула она и на ее лице расцветала яркая, счастливая улыбка, после того как он кивнул. — Ты не боишься? — все же спросил он. — Чего? — кажется, она даже не поняла его. — Моего… отвратительного рта. — Рта? — она куда внимательней изучила его клыки и серьезно, насколько это получалось у девочки лет восьми, ответила: — Нет! Мне они кажутся милыми, — и она смутилась, даже не замечая, как и сам подросток прячет в своем шарфе пылающие щеки, жаль, что уши так же не спрятать. Они так и просидели несколько часов, наверное, он впервые за долгое время так наелся и наговорился, что даже вставать и куда-то идти совершенно не хотелось… но надо, надо было вернуться до утра обратно, иначе мать будет зла и тогда… он не хотел думать о последствиях своей провинности. — Как тебя зовут? — вдруг спросила девочка его, когда они уже стояли у двери и он собирался уйти. — Катакури? — Катакури? — с запинкой произнесла она. — Как-то сложно… точно! Я буду звать тебя — Ката! Ты не против, — она таки смутилась и посмотрела на него горящими глазами. — Нет, — он махнул головой, принимая такое сокращение своего имени. — Тогда… Ката, приходи завтра! Я собираюсь сделать пончики, надеюсь, тебе понравится, — закончила она чуть тише. — Хорошо… Вот только завтра так и не настало… его наказали за то, что он опоздал, а когда через неделю он пришёл к старенькой пекарни, ее уже не было, только пепелище… Куда позже он узнал, что в том пожаре сгорела и эта красивая, добрая девочка, чьего имени он так и не узнал… Еще позже он узнал, что пекарню спалили пираты, что недавно присоединились к Йонко Большой Мамочки. Остров в тот день окрасился в красный, по мостовым разлились реки, озера крови… а он… он впервые за долгое время плакал, снова было больно… Слезы текли, смешиваясь с чужой кровью и рыком безысходности. Слабость, которую он снова скрыл за маской уверенности и отчуждения. Если бы он только мог видеть будущее… И он научился видеть будущее, вот только было уже слишком поздно. Интересно, какие на вкус были бы ее пончики? С чем бы она их сделала, может, тоже с вишневым джемом, или шоколадом, а может, просто посыпала бы сахарной пудрой? Это беспокоило его, он хотел это узнать… это не давало ему покоя. Катакури полюбил пончики и каждый раз, когда ел их, задавал себе один и тот же вопрос: «Этот вкус?». — Такой как ты не может быть моим братом! — сквозь пелену воспоминания прорвался крик Фламбе. — У тебя огромный рот до ушей! Ты похож на угря-большерота! — кричала она, плюя ему в лицо. Вот только в его голове были не эти, наполненные отвращением и ненавистью, нет, совсем другие… «Мне они кажутся милыми…» — Ты недостоин быть моим идеальным старшим братом! Ты отстой! Мне даже стыдно, что мы родственники! «Я буду звать тебя — Ката!». Почему именно сейчас он это вспомнил? Катакури дернул головой и развернулся в сторону своего противника, подходя к нему ближе, при этом совершенно не обращая внимания на свою сестру и на вспышки от Муши-фотоаппарата. — Прошу прощения… с моей стороны было очень глупо не заметить иглу, — произнес уже давно не мальчик Ката, а мужчина Шарлотта Катакури, Один из Трёх Конфетных Генералов, Министр Муки… — Это дуэль между пиратами… нет ничего плохого в том, чтобы играть нечестно. Я сам виноват в том, что не смог уклониться, — тяжело дыша и с трудом стоя на ногах, отозвался Монки Ди Луффи. — Наши зрители такие шумные, — нахмурился мужчина, выпуская Королевскую Волю, замечая, что тоже самое делает и капитан Пиратов Соломенной Шляпы. — Больше я не буду считать тебя кем-то ниже своего уровня. — Правда? Рад это слышать! Спасибо! — Мугивара тяжело вздохнул. — Но я все равно… собираюсь победить! «Тогда… Ката, приходи завтра! Я собираюсь сделать пончики, надеюсь, тебе понравится…». — Извини, что опоздал… — тихо, даже не шевеля губами произнёс ее Ката.