Save me / Спаси меня

Мурад Шаг, второй, третий… Тяжело ступать по привычным ступеням. Почему-то не видно стражников и Мурад останавливается в лёгком недоумении. Может не стоит сегодня заходить? Возможно она ещё не спит. Он делает шаг назад, но затем останавливается, прислушиваясь к пульсирующему чувству внутри себя. Ему хочется увидеть её. Султан больше не касается своей жены, но смотреть он всё ещё волен. Фарья спит тревожно, часто ворочаясь и вздыхая во сне, совсем не так безмятежно, как прежде, и всё равно это зрелище его успокаивает. Всего несколько минут. Он посидит рядом совсем немного. Мурад снова принимается подниматься, скрепя сердце, скрипя половицами, а в душе нарастает странная, необъяснимая тревога, от которой тело пропускает холодный озноб, и мужчина наконец тихонько открывает дверь, в одночасье замерев от увиденной картины. Над его женой склонились двое палачей, затянув шёлковую верёвку на тонкой шее, пока она хрипит и вырывается что есть сил, бьётся в их руках словно крохотная пташка угодившая в капкан. Ужас ледяными лапами хватает за сердце. Первым всегда приходит он, затем гнев, выжигающий все остальные эмоции, и нога сама собой выбивает дверь, руки выхватывают меч, и он летит, летит, летит, пока не начинают одна за другой падать головы, обрамляя всё вокруг причудливыми узорами из почему-то не красной, а бордовой, почти что чёрной крови. «Как посмели, как посмели», — безумной вереницей вертится в голове. Мурад поворачивает её и видит чернобородого мужчину, в его глазах хищный блеск слепой преданности, а руки уверенно сжимают лезвие — наверно клятвопреступник знает, что ему не выстоять против того, чья сила равна могуществу множества воинов, но обратного пути нет, воля госпожи должна быть исполнена, даже если он сложит голову свою прямо сейчас и Паша бросается в бой так яростно, как не сражался с султаном ни один неверный. Удар, удар, удар — победа не занимает много времени, сбив Кеманкеша с ног, он хочет вонзить меч ему прямо в грудь, но чей-то тяжёлый топот отрезвляет затуманенное злобой сознание и султан коротким ударом в челюсть вырубает задыхающегося от боли Агу. — Повелитель! — слышит он нервный голос Мустафы, который в прежнее время, вероятно, лишился бы головы за вход в опочивальню султанши, но сейчас всем присутствующим не до этого — Мураду, наполнившему эти покои кровью предателей; Фарье, что лихорадочно пытается прикрыть ночное платье окровавленной простыней, кашляя и хрипя, потому что почти попрощалась с этим миром и с людьми, о которых всё ещё печётся её уставшее сердце, хотя на самом деле их немного, совсем немного. Она крепко сжимает ткань, цепляясь за неё, как за ускользающую жизнь, что чуть не отняли две пары равнодушных рук, но Силахтар итак не смотрит на неё, его взгляд устремлён на сжимающего меч султана, на чьём лице отражается холодная ненависть. — Повелитель, что здесь произошло? Простите мою дерзость, что я посмел войти сюда, однако я искал вас, а затем услышал звон мечей… — Они пытались убить Фарью, Силахтар!! Эти безродные псы посмели войти в покои моей жены, напали на неё, накинули верёвку ей на шею!! — Но кто?! Кто?! Мустафа переводит взгляд на лежащего на полу мужчину и делается цвета мрамора в тронном зале, тотчас осознавая, кто, скорее всего, стоит за этим кощунством. — Унеси его, Силахтар. Допроси как следует, я желаю чтобы он заговорил. Так что не стесняй себя в методах. — Как прикажете, Повелитель, — Мустафа волочет Пашу с видимым усилием, а затем не сильно утруждаясь, сталкивает его с лестницы, наверняка будя этим весь гарем, откуда уже слышны перепуганные крики девушек и евнухов. Мурад шумно захлопывает за ним дверь и поворачивается лицом к девушке. Что сказать? Что сделать? Он не знает. Больше не знает. В прежние времена, он кинулся бы удостовериться, что с ней всё в порядке, обнял бы крепко-крепко, чтобы она почувствовала себя в безопасности, отсчитывал бы каждое биение её охваченного трепетом сердца. А теперь… Будет ли она рада его объятиям? Позволит ли прикоснуться к себе? Ощутит ли себя в безопасности рядом с ним? Он не знает. Больше не знает. Мурад присаживается на краешек кровати и смотрит на жену, которая дышит как загнанный зверёк, вытирая со щёк слезы, смешивая их с кровью, превращая мессиво на лице в голую соль… Султан достаёт из рукава шелковый платок, который предназначен фавориткам, но его не развлекают танцы и наложницы попадают к нему иначе, поэтому обычно он бесполезен, и всё же он носит его, как дань традициям, а сейчас кусок ткани наконец получил своё применение — мужчина бережно вытирает им лицо супруги, пока её пальцы яростно впиваются в постель, белея от силы, с которой султанша их сжимает. — Я подумала, это ты. — Что? — Я подумала, что это ты отправил ко мне палачей. Снова. Нутро пронзает резкая боль от горько-выдавленных слов. Мурад замирает с платком в руках, потому что вдруг осознаёт, что подобные мысли совершенно ожидаемы. Что ещё можно подумать в таком случае? Разве не пытался он удушить её прежде? Разве не желал её смерти? Он и ранее бывал нечестен, пообещав ссылку, отдавая тайный приказ о казни, нанося удар тихо, неожиданно, пока провинившийся не успел очнуться, также как и его уснувшая тяжёлым сном совесть. Так почему сейчас он должен удивляться её словам? Он не удивлён, но пожар вины от этого не становится меньше, а тяжелое дыхание девушки и её болезненно-затравленный взгляд становится дровами, которые разжигают его ещё пуще прежнего, заставляя сжимать зубы от невыносимо-тягучего чувства в груди. — Это не я. Не я! Я ведь обещал тебе, что больше никогда… что я буду оберегать тебя даже от самого себя. Я дал тебе слово! Она молчит, опустив глаза вниз. Ей всегда есть что сказать, а сейчас нечего. Наверное, она хочет сказать, что его слова ничего не стоят, но не осмеливается. Наверное, она хочет напомнить ему обо всём обещанном и неисполненном, но не решается. Могла бы раньше, но отныне боится. Дрожащей рукой Мурад поднимает её лицо, по которому продолжает скатываться предательски солёная вода. Она не отшатывается от этого прикосновения и он позволяет себе чуть больше — погладить её по щеке, прямо как в старые времена, когда он утешал её совершенно бесстыдно, даже не женившись прежде чем касаться так, будто она уже принадлежит ему. — Это не первое покушение, которое я пережила, — наконец произносит Фарья, судорожно проглатывая окончания слов. — Однако сегодня мне было по-настоящему страшно. Будто…будто жуткий сон, что снился мне всё это время стал явью. Я не хочу умирать, Мурад. Не хочу… Он чувствует, как что-то упруго обрывается в нём после сказанного и похоже не только в нём, не только он переполнен болью до краёв, сожалением, которое выплёскивается также стремительно, как и его привычный, обожаемый гнев, которым мужчина привык так сладко упиваться. Он обхватывает её, прижимая к себе, слушая всхлипы, один за другим, и думая о том, как это прекрасно - просто обнять её, просто вдохнуть запах её волос и чувствовать маленькие ладони на своей спине. Возможно сейчас, после того, как он доказал, что ещё способен защитить её, она сможет снова довериться ему? Сможет впустить его обратно в свою душу? Может… — Собирайся. — Куда? Зачем? — боязливо отзывается девушка, разом отодвигаясь от него. — Эту ночь ты проведёшь в моих покоях. — Нет! — выкрикивает она и мужчина давит тяжёлый вздох, рвущийся из груди. Она неправильно его поняла. — Нет, Мурад, я… я не могу. — Это ради твоей безопасности, Фарья. К тому же, тебя никто не должен видеть. Пусть думают, что их злодеяние удалось. Не беспокойся об остальном, я не трону тебя. Ему кажется, или она и впрямь выдыхает с облегчением? Вина тут же уступает едкой обиде. Было время, когда она наслаждалась ночами с ним, а сейчас одна лишь мысль об этом нагоняет на девушку страх и отвращение. Он не смотрит, пока жена одевается, спешно вытирая с рук и лица чужую кровь, и к тому времени, как они выходят из покоев, коридоры совершенно пусты, очевидно, стараниями расчётливого Мустафы. Не полагаясь на удачу, Фарья одета точно на прогулку, полностью закрыв лицо, волосы и даже длинная накидка с огромным капюшоном прикрывает её платье, чтобы никто не узнал султаншу, встретив её по дороге. Войдя в главные покои, Мурад выгоняет всех слуг за дверь, и они остаются наедине, с опаской прислушиваясь к звукам снаружи. Похоже, никто ничего не заподозрил. Гарем спит, а виновник считает, что его преступление удалось. — Я знаю, что отправил к тебе палачей, Фарья. — Я тоже. Теперь знаю. Султан оборачивается на супругу, а она снимает никаб и накидку, словно освобождаясь от цепи, на которую сама себя посадила, и говорит до странности монотонно, почти что с усмешкой: — Кесем Султан. Да, она ведь совсем не глупа. Разве осмелится на это кто-то другой? На подобную дерзость? Разве хватит у кого-то ещё сил совершить покушение на законную жену султана? Только у его Валиде. Мурад садится рядом с Фарьей, опасливо кладя свою руку на её, всем телом ощущая, как она вздрагивает от этого, но ему лишь хочется, чтобы всё поскорее закончилось. Пусть не сейчас, не сегодня, но когда-нибудь. Когда-нибудь она простит его за содеянное. Он не будет пьян, а она напугана, и они снова смогут говорить долго и доверительно, не подбирая слова слишком тщательно для любящих людей. Всё снова будет, как раньше. — Ты, вероятно, устала и хочешь спать? — спрашивает он натянуто, хоть и знает, что вряд ли она способна сейчас уснуть, также как и он, но притворяться спящими всё же намного лучше, чем сидеть молча, с напряжением глядя друг на друга, пытаясь прочесть мысли так, как они делали это раньше. Как раньше больше не выходит. — Да. Она выпаливает это слишком быстро, чтобы успеть придать голосу правдоподобности, но он делает вид, что верит ей. — Я помогу тебе. Мурад обходит девушку сзади и принимается неловко расстёгивать на ней зелёное платье, её любимое, руки его еле слушаются и он разучился делать это быстро, ведь такое дозволялось только его высокородной жене, все остальные наложницы, даже его покойная Хасеки разоблачались без помощи султана, да и ему помогали с одеянием, и только Фарью он раздевал сам, потому что ему это просто нравилось. Но они слишком долго не были вместе, и он забыл, как ловки должны быть пальцы, чтобы захватывать маленькие пуговички в свои тиски. Впрочем, одеваясь сама, она не смогла застегнуть их до конца, и ему осталось совсем немного. — Спасибо. Платье ворохом падает на пол, и она остаётся всё в том же ночном платье, на котором виднеются пятна свежей крови. — Тебе следовало переодеться. — Я не подумала об этом, да и служанок рядом не было… Он буравит её взглядом от которого девушка невольно обхватывает себя за плечи, будто стыдясь чего-то. — Сними его. — Мурад… — Снимай, Фарья. Он демонстративно отворачивается, думая о том, насколько же это нелепо, не иметь сил взглянуть на собственную обнаженную жену и слышит за спиной тихое шуршание шёлка, сползающего по коже, а затем осторожные шаги и скрип кровати. Она позволяет себе заползти под одеяло, прикрываясь им точно щитом. Мужчина устало снимает своё тяжёлое одеяние, расправлясь то с поясом, то с кожаными сапогами. Он не терпит беспорядка и обычно его одежда складывается слугами по-солдатски аккуратно, но сейчас их нет, и ему всё равно, поэтому она просто летит на пол, накрывая собой роскошный персидский ковёр. Оставшись в исподнем, он наконец поворачивается и видит, что девушка лежит, плотно закрыв глаза и укрывшись одеялом чуть ли не до самых ушей. Будто одеяло сможет защитить её от неистовой мужской похоти. Даже по прошествии стольких лет, она всё также наивна, точно дитя. Мурад обходит кровать и укладывается, в этот раз жалея, что его ложе недостаточно просторно для того, чтобы лежать на большем расстоянии друг от друга. Приподняв одеяло, он невольно оголяет плечи жены, тут же, однако запахивая его, и всё же часть нежной, обнаженной спины остаётся отчетливо ему видна. Этого достаточно, чтобы прежнее желание застрекотало где-то внизу живота, навевая нехорошие мысли, и мужчина раздраженно отворачивается в сторону, желая отогнать их. Она будет против. Она не готова. Мог ли он представить, что когда-нибудь заставит себя сдерживать вожделение только затем, чтобы не ранить чьи-то чувства? Наверное, нет. Ведь для того, кто привык к вседозволенности – это противоестественно. Отчего же тогда он сейчас сжимает кулаки под одеялом, изо всех сил стараясь забыть о женщине, лежащей рядом с ним? Почему ему всё ещё так важно то, что она думает о нём? Да, ничего не прошло. Не растворилось во мгле потерь и грехов, как ему казалось ранее. Он всё ещё любит её.