Words That Water Flowers

Спальня Гона всегда дарила Киллуа какое-то чувство спокойствия. Вероятно, потому что он провел в этих четырех стенах за последние пять лет больше времени, чем в своих за всю жизнь. Он знал, во сколько точно свет по утрам пробивается через шторы с рисунками маленьких китов, как открывать дверцу шкафа так, чтобы она не верещала, как контуженная кошка, и какой комод прятал самую большую дыру, которую Гон умудрился случайно пробить. Для Киллуа комната Гона была его настоящим домом, местом, которому он принадлежал без остатка. Она дарила ему столько уюта, сколько он нигде бы больше не смог найти. Так вот. Раз уж ему здесь так хорошо, то какого черта он не может уснуть?! Киллуа раздраженно вперил взгляд в потолок и нахмурил брови. Нет, ну серьезно, он лежал вот уже как полчаса и даже не приблизился к тому, чтобы провалиться в сон. Он все никак не мог определить причину. Он спал на этом же надувном матраце годами, он даже был ровно на том же месте что и всегда — на полу, рядом с кроватью Гона — и так далее! Так что быть того не могло, что ему некомфортно… Киллуа проследил взглядом до окна. Они с Гоном оставили шторки открытыми, когда ворвались в комнату чуть меньше двух часов назад. Луна ярко сверкала в чернильно-черном небе, сквозь стекло заливая пушистый ковер холодным негреющим светом. Может луна мешала ему спать? Киллуа подозрительно сощурился на молочный диск. И сразу откинул этот вариант — он постоянно спит с открытыми окнами в особняке, и нормально. Даже при всем желании он не смог бы пересчитать, сколько раз его мать за это на него ругалась. Но он сейчас не был в особняке. Он был дома у своего лучшего друга, в спальне своего лучшего друга, проводя их последнюю ночь перед тем, как его разум сотрет информацию о том, почему «лучшие друзья» вообще имели какое-то значение в его жизни. Киллуа перекатился на другой бок и до скрежета сжал зубы. Это была длинная ночь с Гоном. Все было замечательно. И он не хотел разрушить все, закашляв ему всю ванную бархатцами, разбудив его и заставив волноваться в процессе. …но Киллуа совершенно не устал. Даже слегка. Твою мать. Киллуа испустил долгий драматичный вздох. Может ему овечек посчитать. Это же помогает, да? Звучит глупо, но попробовать стои- — Киллуа? Он вздрогнул, среагировав на такой до боли знакомый голос. — … да? — Медленно отозвался он. — Все еще не спишь? Киллуа фыркнул: — А сам как думаешь? Сердце сделало сальто при звуке тихого смешка откуда-то сверху. Киллуа он понравился — наравне с мелодичным звоном голоса Гона, и россыпью солнечных веснушек на загорелой коже, и успокаивающим теплом мягких рук- — Тоже не можешь заснуть, хах? — Да, — признался Киллуа, старательно игнорируя по-дурацки не вовремя расцветающий румянец. Слава богу хоть Гон не мог видеть его лица с кровати. В комнате повисла тишина. Киллуа ждал, что Гон начнет говорить, и просто наблюдал за мерцающими звездами. Гон заговорит, как соберется с мыслями, и Киллуа не собирался проявлять инициативу. Он мог бы, конечно, если бы Гон попросил, но пока что — нет. Гон вопросительно прошептал сверху: — Может быть, поднимешься ко мне тогда? Киллуа словно в голову выстрелили. А Гон уже расположился на краю кровати, оперевшись на локти, наблюдая, словно он ожидал этой реакции. Он отвесил белозубую улыбочку беловолосому пареньку, пока тот в открытую таращился на него. — Т-ты, — запнулся Киллуа. Вот теперь его щеки совершенно точно залились краской. Черт возьми. — Ты имел в виду, на одной кровати поспать? Гон замычал. — Может быть, поможет тебе уснуть побыстрее, — предположил он, подпирая правой ладонью щеку и глазея на Киллуа своим ясным, ожидающим взглядом. У Киллуа нервно свело живот. Было что-то глубоко спрятанное в этом светящемся, удивительно уверенном взгляде… что-то, чему он не мог подобрать объяснение. Киллуа уже встречался с ним раньше, в тот день, когда они прыгали со скалы в ледяную воду - Гон тогда тоже на него смотрел вот так же странно. И Киллуа в упор не понимал, что этот взгляд значит. — Киллуа? Гон все еще внимательно смотрел на него. Киллуа вязко сглотнул. Ну. Все равно он не сможет сказать «нет», верно? — Двигайся, — кинул он и лицо Гона счастливо засветилось. Его лучший друг послушно отполз на другую сторону, и Киллуа поставил коленку на край кровати. Он закинул свою подушку на мягкий матрац, молча молясь, чтобы Гон не заметил, как пылают его уши, и скользнул под одеяло, не успев окончательно понять, что он вообще, собственно, творит. Потому что этого: дележ кровати с его лучшим другом, кто, так уж получилось, оказался человеком, на которого смертельно запал Киллуа, и нахождение в дюймах от его тела, и дыхание в унисон — хватило бы, чтобы заставить его самовозгореться от чистого унижения. Все, что Киллуа мог слышать, это рев крови в ушах, пока они в открытую глазели друг на друга. Он позволил себе слегка потеряться в мягких глазах цвета сверкающего золота, в аккуратном перекате веснушчатого носа и очертаниях темных скул… Дай ему шанс, Киллуа мог бы любоваться вечно. Расцелованное солнцем лицо Гона было настоящим восхитительным калейдоскопом эмоций — вечно движущихся и сменяющих друг друга — у него никогда не было одного и того же выражения дважды. Когда они только встретились, это его привлекло больше всего, потому что экспрессия Гона не давала и малейшей возможности соскучиться, пока тот искрился и плясал рядом, как открытое пламя. И вот, годы спустя, Киллуа лежит и воскрешает в памяти незаметные крохотные изменения в чужом лице, отыскивает причудливые изгибы губ и жар дикого огня в глазах. Киллуа хотел бы провести всю жизнь, исследуя и изучая немой язык его тела. Как бы он хотел, чтобы у него было время — он бы запомнил каждый оттенок его драгоценных эмоций. Но у него нет времени. Все что у него есть — воспоминания, и дрожь в груди, и горечь на языке. У него даже нет сил сказать Гону самую простую и очевидную вещь- — Эй, Киллуа? — Позвал Гон, выдергивая болезненно бледного парня из самокопания всего лишь парой слов. Эффект, который на него производил Гон, был и правда впечатляющим. — Да? — У Киллуа в голосе засела предательская хрипотца. Но она не выдала и оттенка его страхов, так что он решил засчитать это как успех. — Могу задать тебе вопрос? Киллуа судорожно всосал воздух, почувствовав как чужие пальцы коснулись его. Он молчал, когда Гон переплел их вместе так, словно они две части одного целого. Молодая кровь кипела в венах. И разум был полностью чист. Единственное, о чем он мог думать, это контакт чужой кожи с его в том месте, где их руки сцепились. — Киллуа? — повторил Гон. Его глаза сияли в темноте, как два маленьких солнца. Спустя пару мгновений, после того как Киллуа смог собраться с силами, он ответил: — Ты же знаешь, что можешь спрашивать что угодно, Гон. Гон сжал их руки крепче, и сердце Киллуа зашлось в бешеном ритме: — Просто хотел быть уверенным. Тогда, Киллуа... Каково это, быть влюбленным в кого-то? Киллуа задохнулся, лицо вспыхнуло и загорелось. — Ч-что?! — Проскрипел он. — Я не… почему ты… — Он попытался вытащить руку, но Гон сильнее вцепился в нее. — Да ладно тебе, Гон, не- — Потому что, — уперся Гон, — я хочу знать. Мне интересно, Киллуа. Ярость затопила его изнутри одной большой волной. Он выпалил в ответ: — А что насчет того, чего я хочу, думал об этом когда-нибудь? Так хочется, чтобы я начал выкашливать тебе цветы на кровать? Потому что это и произойдет, если я отвечу на твой вопрос. Ты этого добиваешься, да? — Конечно, нет! Просто хочу лучше тебя понимать. Киллуа моргнул, и желание высказаться в ответ тут же испарилось. Он почувствовал, как что-то щекотливо проскользнуло по глотке, но отмахнулся от этого ощущения. Он отказывался признавать, что внутри него что-то зреет. Иногда, в счастливые дни, когда он избегал мыслей о Ханахаки, болезнь отступала. На немного, но все же. Жаль только, чертов цветок не пропадет сам собой, как бы сильно он ни старался. Сердце болезненно сжалось. С трудом сдерживая горе, скопившееся в тугой клубок в горле, Киллуа прошептал в темноту: — Зачем спрашиваешь меня сейчас? Какая разница? Всего через неделю это уже будет неважно. Что-то пугающе темное промелькнуло в глазах Гона, слишком быстро для Киллуа. И оно исчезло, не успел он моргнуть. Мгновение спустя Гон серьезно ответил: — Твои чувства всегда важны, Киллуа. — Он придвинулся ближе, и их руки соприкоснулись, наравне со все еще сплетенными пальцами, зажатыми в маленьком пространстве между ними. — И я не спрашиваю о том, что произойдет через неделю. Я хочу знать, как ты чувствуешь себя сейчас. Как ты понял, что влюблен? Почему ты решил, что это сильнее обычной привязанности? У Киллуа болезненно запульсировало в висках. Он все никак не мог понять, чего Гон от него хотел — и почему Гон был так чертовски близко. Вся ситуация забивалась под кожу и обжигала изнутри. Гон ничего не добьется своими вопросами, как и Киллуа — ответами. Единственное, что точно произойдет, это очередной приступ Ханахаки. Гону стоило бы это понимать. В конце концов, он гораздо более восприимчивый, чем можно было бы подумать. А еще Гон эгоистичен, а Киллуа, в свою очередь, имеет привычку прощать ему любые выходки. Даже если это ранит его в процессе. Киллуа, зажмурившись, глубоко вздохнул. Что ж, придется немного потерпеть. — Влюбленность, — медленно начал Киллуа, — это… Ну, во-первых, больше чем просто обычная любовь, она… отличается. Она не сильнее, просто отличается. — Чем? Киллуа открыл глаза. Гон смотрел на него открытым, светящимся интересом взглядом, полностью сфокусированным на Киллуа. Таким, словно Киллуа был единственным человеком во вселенной. У Киллуа в очередной раз зашлось сердце, волна жара прокатилась по всему телу. — Э… Эм, — Киллуа запнулся и внутренне дал себе затрещину за то, как сложно ему сформировать простейшее предложение, потому что Гон просто смотрит на него. — Это когда вы вместе, и ты чувствуешь себя таким… теплым и пушистым внутри. Как когда ты пьешь сладкий горячий шоколад в морозный день. Эм... Он резко остановился, когда услышал тихое хихиканье над ухом. У него заняло целых пару секунд, чтобы понять, что они исходят от Гона. От Гона, который заставил всю кровать ритмично подрагивать от старательно подавляемого смеха. Острое раздражение укололо блондина в грудь. Киллуа грубо схватил друга за руку и сжал ее в мертвой хватке, достаточно сильно, чтобы причинить легкую боль. — Гон! Я тут пытаюсь серьезный диалог поддерживать, какого черта? — Прошипел он. — Пр-прости! — Воскликнул Гон. Его лицо красное, как помидор, от сдерживаемых смешков и Киллуа капризно впился ногтями в темную кожу. — Я… ауч! Я просто…! — Просто что?! Гон ухмыльнулся, ни капли не волнуясь об испепеляющем клубке ярости в сантиметрах от себя: — Просто, хех, Киллуа. Только ты мог бы сравнить любовь с шоколадом! У Киллуа дернулся глаз. Гон вот так взял и просто сказал это?! Без предупреждения он вытащил свободную руку из-под одеял и щелкнул Гона по лбу. Удовлетворяющее ЩЕЛК повисло в воздухе. — АЙ! — Гон прошелся свободной рукой по горящему лбу. — Киллуа! Мне же больно! — Вот и отлично! Это за то, что перебивал меня. Не задавай вопросов, если не собираешься слушать, дурачина! Гон надул губы и еще раз драматично потер лоб: — Но я же извинился! «Ну, это правда,» — признал Киллуа с кислой миной. Но это не значило, что он даст Гону выйти сухим из воды. — Плюс, знаешь, я думаю, это было очень мило? Киллуа растерянно моргнул, вся ярость мгновенно растаяла. — Чт…о? Гон почесал потемневшую щеку и слегка смущенно ответил: — То, как ты сравнил любовь с чем-то, что ты так обожаешь, вот! Это очаровательно, Киллуа! Ты пытаешься своими словами описать это чувство. Спасибо за это. — Он ласково сжал чужую ладонь. — Большое. Киллуа подавился вздохом. Он уже и забыл, что они держались за руки. Как? Кто бы знал. Он просто неожиданно осознал, насколько приятно чувствовалась чужая рука в его — такая теплая и шершавая, идеальная. И Киллуа решил схватиться за нее и больше не отпускать, ни за что и никогда. — Так, — бархатно промурлыкал Гон, и у Киллуа по спине побежали мурашки, — любовь как горячий шоколад, хах? Я-то всегда думал про всяких бабочек в животе… У Киллуа заняло добрых пару секунд, чтобы взять себя в руки и придумать, что ответить — звук голоса Гона отвлекал. Сам Фрикс мешал ответить на свой же вопрос и даже не подозревал об этом. Киллуа в конце-концов все же выдавил из себя: — Это... Эм... Понемногу и того, и того, если честно. Уголки губ Гона подскочили вверх: — Вот как? — Ага. Киллуа почувствовал, как матрац слегка просел у бедра, когда Гон перекатился ближе. Теперь они достаточно близко, и Киллуа с легкостью пересчитал все до единой золотые крапинки на чужих карамельно-коричневых радужках. — Расскажи еще, — продолжил Гон, и у Киллуа пересохло во рту. Вообще говоря, то, насколько он слаб рядом с этим пульсирующим и светящимся как звездочка, мальчиком, было довольно жалко. Гон сверкал даже в кромешной ночной темноте и погреться в этом тепле — даже если совсем ненадолго — было пределом мечтаний. Хрипло Киллуа бросился объяснять: — Да, бабочки в животе, есть и все такое. Но помимо этого еще столько всяких разных чувств, о которых ты бы и подумать не мог, но вот просыпаешься однажды утром - и больше не можешь думать ни о чем другом. А еще тело реагирует даже на глупости. Стоит человеку на тебя просто посмотреть, как кровь ускоряется и кожа горит. Мысли путаются, когда ты наблюдаешь за тем, как удивительно и потрясающе красиво он идет по жизни. И не имеет значения, если то, что он делает — мелочи; сам факт того, что это он, все меняет. Его присутствие — вот что важно. Он оборвался и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить пульс. Сердце колотилось так сильно — казалось, пыталось пробить грудную клетку. Киллуа сжал губы в тонкую линию. Словно само тело пыталось намекнуть, как сильно влияет на него каждая фраза, вырывающаяся из его рта. Словно ему необходимо было напоминание, насколько безнадежно он влюблен. Нелегко забыть, когда Гон лежит на расстоянии ладони от него. Любое малейшее движение — и их тела соприкоснутся. Именно так они и лежат с самого начала разговора. Белесые волоски на затылке у Киллуа встали дыбом и он приложил все силы, чтобы ненароком не дернуть какой-либо мышцей. — А ещ… еще всякие нефизические штуки, — прошелестел Киллуа. — К примеру? — К примеру… — Киллуа еле сдержал болезненный стон. Каким, к черту, образом он вообще должен описать, как сильно тот на него действует? Как он может объяснить, что Гон привнес в его жизнь свет, о существовании которого тот не имел ни малейшего представления? Киллуа перевел взгляд на бросающийся в глаза черно-белый контраст их рук. Приятно все же, что они так идеально дополняют друг друга, даже не смотря на разительные отличия. Киллуа, колеблясь, продолжил: — Это, вроде как, когда один человек делает весь твой день. Желание делать вещи лучше — быть лучше — потому что он заставил тебя поверить, что это вообще возможно. Когда ты задаешь марафоном миллионы вопросов, чтобы знать его наизусть. Когда просыпаешься по утрам и все, что ты хочешь, это видеть его лицо. Это когда хочешь проверить, все ли в порядке, даже есл- если не просят… Его голос сорвался на волнительный шепот. Даже при всем желании он больше не мог говорить. Слишком больно — за глазами начало тяжело наливаться, а глотка сухо саднила. Он попробовал сглотнуть, но сделал только хуже. Казалось, тело начало отмирать изнутри. Хотя, впрочем, ничего нового. — Киллуа? Ты в порядке? Киллуа моргнул, в мгновение переводя взгляд на Гона, взволнованно всматривающегося его лицо. Именно его смертельная хватка и вернула блондина назад в реальность. — В норме, — прохрипел он, но голос предательски сорвался в конце. «Дерьмо,» — мысленно выругался Киллуа, прежде чем чистейший, непреодолимый ужас затопил его с головой. И почему ему всегда нужно ломаться именно рядом с Гоном?! В душе загорелось жгучее желание закутаться в одеяло и всосаться поглубже в матрац. Он с легкостью готов был пойти на что судьбе угодно, если бы это значило сбежать от тяжелого проникающего взгляда Гона. — Нет, ты не в норме, — прогрохотал брюнет. — Я-то легко могу сказать, когда ты врешь, Киллуа. Ну конечно может. Он единственный, кто изучил его вдоль и поперек, кроме Аллуки. Но Киллуа слишком долго играл свою роль, чтобы вот так сдаться перед самым концом. Гораздо легче соврать сейчас и уберечь Гона от боли позже. «Так будет лучше,» — Киллуа повторял про себя раз за разом, глотая воздух маленькими кусками, — «нельзя давать Гону думать, что я в двух шагах от удушения каждый божий день». Гону не нужно знать, насколько близко Киллуа подошел к смерти. Поэтому он сквозь зубы процедил: — Я в порядке. Ясно? Я тут целую поэму прочитал и, как видишь, без единого лепесточка, не так ли? Гон болезненно скривился. — Не уверен, что это засчитывается как «в порядке». Но… — Он прервался, но стоило только Киллуа открыть рот, продолжил: — …но, то что ты здесь со мной — это главное. И вдруг его голос стал практически смущенным, что окончательно выбило Киллуа из колеи: — Киллуа, я… я очень рад, что ты смог прийти сегодня. — Я же обещал, — сказал Киллуа. И, возможно, игра теней на лице, но Гон… покраснел. С чего вообще?! Куда делась его небезызвестная болтливая натура? Он никогда не смущается, особенно — когда пропихивает свои крепкие дружеские чувства поглубже Киллуа в глотку. И к чему все эти разговоры? — Зачем ты все это говоришь? Знаешь же, я бы точно никуда не свернул по пути. Гон неуверенно повел плечом — тем, которое не было прижато к кровати. — Ты бы мог остаться дома. Мог… мог бы провести вечер со своим любимым, вместо меня и тети Мито. — Ты правда предположил, что я променяю на что-то ее готовку? — Сострил Киллуа, пытаясь разрядить тяжелый липкий воздух между ними. — Ну, а почему нет! Он явно дорог тебе, если верить тому, что ты рассказал. Киллуа подавился вздохом. На это у него не было ответа. Скажи он Гону, что он и провел вечер со своей неразделенной любовью, сейчас, то разрушил бы все, что так упорно строил. А этого он делать не собирался. Но... У него все же кое-что есть. — Это правда, он дорог мне, — медленно признался блондин, и в груди разлилась нежная теплая сладость. — Дороже чего бы то ни было. — Самый важный во всем мире? — подал голос его лучший друг. Глаза — такие же круглые и яркие, как луна. Киллуа не смог удержаться от легкого смешка — настолько в стиле Гона был вопрос. Он все еще оставался восхищенным ребенком, даже после всех тех лет, что они провели вместе, и Киллуа был готов умереть за это. Он молча взмолился, чтобы тот оставался таким до конца своих дней, даже если Киллуа не будет рядом, чтобы дразнить его за это. — Да, самый важный во всем мире, — прошептал он и спрятал за ухмылкой невыносимое чувство горечи, разъедающее его внутренности. — Вау, — выдохнул Гон. — Знаешь, Киллуа, я думаю, это удивительно, что ты можешь вот так любить кого-то без остатка! Думаю… думаю, ты удивительный. В тебе так много любви и ты даришь ее всю и это прекрасно! — Ничего подобного. — Смущенно прошипел Киллуа. — Но это так! — Что ж, скажи это моему цветку в легких! — выпалил Киллуа и тут же пожалел, стоило увидеть, как счастье соскользнуло с лица Гона. — Я... Гон, мне жаль. Я не хотел- — Киллуа, — медленно позвал Гон, и блондин мгновенно захлопнул рот. На лицо Гона налегла тяжелая тень. Вид его лучшего друга в таком состоянии, с ожесточенным и пустым взглядом, послал холодные иглы по венам. И то, что именно Киллуа сделал это с ним, усугубляло положение в бесконечное число раз. Твою мать. Почему ему всегда нужно что-то ляпнуть?! Гон пытался быть милым, и вот нужно было взять и растоптать это. Как вообще можно быть настолько бесчувственным и тупым- — Я много о тебе думал последнее время, — осторожно продолжил Гон. Он поднял взгляд и устремил его напрямую на Киллуа - и того прошиб холодный пот. Теперь он всецело был убежден, что ему точно не понравится то, что Гон собирается сказать. — Киллуа, ты хоть раз пытался рассказать этому человеку о своих чувствах? Весь воздух одним толчком вышел из легких. Гон продолжил, игнорируя его реакцию: — Просто, знаю, ты застенчивый, когда дело доходит до такого. Так что я подумал, может ты не в курсе о том, что этот человек думает о тебе… Может он тоже влюблен в тебя, и все не так безответно, как ты думаешь. Но ты никогда не узнаешь, потому что не попытал шанс и не спросил. У Киллуа по затылку пробежали лихорадочные мурашки. По телу разлилось горячее, неудобное чувство, как в тот раз, когда он подхватил простуду. Сама идея — признаться, рассказать все Гону — была абсурдна и нагоняла на Киллуа волны паники. Наконец, он выдавил на грани слышимости: — Не могу. — Почему нет? — Гон придвинулся ближе и Киллуа судорожно вздохнул: теперь их колени соприкасались наравне с переплетенными пальцами, прижатыми к теплой груди Гона. — Подумай, тебя ведь это может спасти! И не нужна будет операция, цветок просто погибнет- — Не могу - вот и все тут! — выкрикнул Киллуа. Звук отскочил от стен и, вернувшись, резанул по ушам. Увидев шокированное лицо Гона, Киллуа мысленно осыпал себя тумаками. Сморгнув горячую влагу, Киллуа шепотом продолжил: — Не могу, Гон. Я просто... Я не могу. Да и смысла в этом ноль. Ответ я уже знаю. Так что сейчас уже говорить глупо. Гон закусил губу. Повисла тишина, и Киллуа только спустя пару мгновений понял, что в глазах у Гона отражается яростная борьба мысли. И Киллуа ума не приложил, почему и о чем. А сил, чтобы попытаться и чем-нибудь помочь, уже не осталось. Так что он просто лежал и напряженно вслушивался в тяжелое дыхания напротив, пока кровь буйствовала и била в висках, а рука была успокаивающе прижата к чужой груди. А затем Гон сказал: — Что если… тебе не нужно ничего говорить? Киллуа вопросительно нахмурил брови. — О чем ты? Гон заметно сглотнул. Будучи всего в нескольких сантиметрах от его лица, Киллуа заметил яркий румянец, затопивший веснушчатые щеки вплоть до кончиков ушей. Даже пальцы, крепко сжимающие руку Киллуа, стали до странности влажными. — Я имею в виду, — ответил Гон, и его голос слегка дрогнул, — что если этот кто-то признается, что он чувствует к тебе. Бедное сердце Киллуа в очередной раз пропустило удар, и он на мгновение забыл, как дышать. — Что если... — Сказал Гон и в его глазах заплескалась та самая безымянная, пожирающая эмоция, которую Киллуа так и не смог разгадать раньше. — Что если человек, которого ты любишь, признается тебе в ответ? Что если он скажет, что хочет проводить каждый день своей жизни именно с тобой? Что если он поцелует тебя, и тебе вообще не придется что-либо говорить? Гон прижался ближе, и еще ближе - и замер. Чужая спальня растворилась, и мир Киллуа схлопнулся до размеров золотых глаз и пунцовых щек, и этих очаровательных, слегка приоткрытых губ. — Что если, — Гон начал снова, и его дыхание обожгло бледный кончик носа Киллуа, — Я поцелую тебя? Киллуа не смог выдавить из себя ни звука — не получилось бы, даже при всем желании. Его разум поплыл, потому что вот он, Гон, чертовски близко к нему, и он не собирается уходить или останавливаться. Он просто смотрит — не моргая, почти не дыша, с жаркой уверенностью — и пододвигается ближе и ближе, и еще немного, и Киллуа отстраненно прошибает осознанием того, что сейчас произойдет. Гон закрыл глаза и нежно прижался губами к Киллуа, наконец сводя расстояние между ними к долгожданному нулю.