сквозь

— Хочу прикоснуться к тебе, — чуть слышно шепчет Чанбин, протягивая дрожащую в такт сердца руку к мальчишке, но та привычно проскальзывает сквозь, и вместо желанного тепла тела Со чувствует противный холодок, обвивший его ладонь. Он тут же одергивает руку и тесно-тесно прижимает ее к груди, туда, где сердце пропускает удары. Тульпа лишь смотрит тоскливо на человека и не смеет заговорить: все слова застряли глубоко в горле, а свои мысли путаются с беспорядочными и отчаянными Чанбина. Он хочет помочь. Хочет успокоить и приласкать, но руки через подрагивающие плечи Со проходят, и тот смотрит, а в глазах — ничего, кроме безнадежности и огромного желания прижать полупрозрачное тело к себе. Чанбину хочется делить с Феликсом все: его любимые рубашки, которые наверняка на плечах мальчишки висеть будут, оголяя острые ключицы; красные наушники, потрепанные со временем, и поэтому в некоторых местах замотанные незаменимой изолентой; чуть подгоревшую яичницу по утрам, потому что Со никогда готовить особо не умел; холодную постель, которую они вдвоем теплом своим согреть смогут; прогулки по освещаемым звездами улицам, переплетая пальцы; уютные объятия, вплотную прижавшись к худенькому телу, уткнувшись носом в изящный изгиб шеи; в конце концов, Чанбин хочет разделить с Феликсом вечность. Но все, что Чанбин способен делить с Феликсом — это его музыка. Часто мрачная, депрессивная и даже грубоватая, с тяжелыми аккордами гитары, но так невероятно хорошо выражающая его состояние, его мысли и желания. Брюнет пишет тексты о своей зависимости. О том, что порой он теряется. О том, что порой он не может отличить иллюзию от действительности. О том, что он готов забыть о реальности ради своей собственной фантазии.

Это все в моей голове…

…пожалуйста, обмани меня и на этот раз.

И Феликс слушает, упиваясь этими песнями. Пожалуй, так же сильно, как обнять свою тульпу, Чанбин желает записать его неземной голос и наложить поверх приготовленного специально для него трека. Трека, которому не суждено быть дописанным до конца. Трека, который так и останется на стадии инструменталки. Чанбин не понимает, как это произошло с ним. Как он мог так опрометчиво влюбиться в того, кто существует лишь благодаря его больной фантазии. В того, кто ответить взаимностью не сможет, потому что попросту не умеет любить. Феликс, конечно, пытается, но подобное чувство ему незнакомо: Чанбин никогда прежде его не испытывал. И все, что остается мальчишке, так это молча наблюдать за терзаниями своего же создателя, смотреть на него с тоской, склонив голову, и улыбаться ободряюще, надеясь вселить в Со хоть незначительную капельку надежды. И тот порой улыбается жизнерадостно, забывается и тянется к тульпе за объятиями, после проваливаясь сквозь опустившего голову Феликса, который рефлекторно выставил руки, чтобы поймать, но…снова сквозь, и снова Со чуть не валится на пол, все же удерживая равновесие. В такие минуты редкого забытия Чанбин просит Феликса уйти. Просит его уйти, оставив его наедине со своими текстами, которые в этот же вечер корявыми буквами ложатся на помятую и испачканную свежеприготовленным кофе бумагу. Через некоторое время Феликс возвращается и выдает привычное: — Включай. И Чанбин повинуется, на средней громкости, потому что Феликс не терпит оглушительных гитарных аккордов, ставит проигрываться песню, законченную буквально полчаса назад. И тот слушает, слушает, слушает, вбирает в себя каждый незначительный бит и с первого раза запоминает как всегда резкие слова песни. Чанбину отчасти становится легче, Феликсу же — отнюдь нет. Он решает, что обязательно найдет способ стать…материальнее. Ведь он хочет дарить этому человеку свое тепло. И однажды он кончиками пальцев касается чужой щеки, ощущая жар человеческого тела. Чанбин смотрит ошалело и тут же пытается схватить руку Феликса своей, но вновь проходит через. Однако на этот раз он не расстраивается привычно, а глядит на тульпу невероятно счастливым и не верящим в происходящее взглядом. — Хочу обнять тебя, — мечтательно тянет Чанбин, заглядывая в блестящие глаза-полумесяцы. Феликс кивает и наклоняется к Со совсем-совсем близко. — Ты обязательно сможешь это сделать, — как никогда уверенный тон и твердый взгляд глаза в глаза, и не поверить ему оказывается невозможным. А после Феликс наклоняется еще, еще и еще, и невесомо касается чужих искусанных губ своими. Чанбин чувствует легкое прикосновение и понимает, что да — однажды он обязательно обнимет своего тульпу и больше никогда-никогда не отпустит его. Ведь с Феликсом больше не сквозь, с Феликсом теперь — рука в руке и переплетенные пальцы.