нахуй тебя

Напролом, как обычно, только уже без неразлучных и без закадычных. Они сталкиваются в каком-то клубе: не семнашка, тут привычных им людей нет, обычный среднестатистический гадюшник. Лишь бы где-то зависнуть; идеальное место для того, чтобы выблевать собственные легкие за углом. Лёгкие, а за ними и старые обиды, вязкую злость и тягучую ненависть. Чтобы дышать было легче, чтобы грудь не скручивало медными тисками, чтобы отпустило наконец-то. Тусовка мечты, и они оба тут. Мирон вышагивает, разумеется, не один, сзади, словно гребаный телохранитель, плетется Охра. Слава задерживается у входа, взглядом окидывая только что вошедшую парочку. Охра. Блядский Рудбой. Дитя первозданного хаоса Охра всегда со своим императором. Слава ухмыляется и протягивает руку, чтобы поздороваться, незаметно тянет Мирона на себя. — Привет, — он шепчет на ухо тихо, слегка касаясь губами мочки уха. — Притащил собачонку с собой? Мирон выдёргивает руку: — Не трогай, блядь, меня. Он осматривает помещение и замечает у барной стойки Сашеньку; Слава и сам-то не лучше. Добавляет зачем-то еще раз: — Не трогай. Тон язвительно-отталкивающий, он наверняка не в порядке. Как цербер, лучше не касайся. Гребаный эгоист. Всегда выходит только так. Либо отталкивает он, либо отталкивают его. Это не шекспировская трагедия, и Слава с Мироном — не герои. У них колючие, болезненные отношения; от таких обычно вскрываются за запертыми дверьми в ванной, или спрыгивают с девятого этажа. От такого обычно хочется замерзнуть где-то во льдах, такой холод обычно не переживают. Ты — ебаный шторм, Миро. Мирон выглядит осунувшимся и нездорово бледным, будто только-только словил приход, но Слава молчит. Слава смотрит внимательно, как-то осуждающе, и ничего не говорит. Потому что на подкорке маячит мысль, тупой болью отдается в затылке. Слава рефлексирует. Ему тут, кажется, уже давно пиздец. Не вылезешь, не выкарабкаешься, не вы-та-щат. Сам тут давай; как хочешь барахтайся в этом болоте. Спасение утопающих — дело рук тех, кто их, блядь, топит. Но не в этот раз, Фёдоров. Слыхал о спасательных кругах? Слава возвращается к Сашеньке. И через полчаса выходит с ней на сцену. Какой-то незапланированный перформанс; это даже привлекает внимание Мирона. Слава говорит-говорит-говорит, всё сливается в одно. Но вдруг он говорит, что перед ним человек, спасший его жизнь. Мирон хмыкает. Какая наглая, наглая ложь. Это не она касается так, что колени дрожат. И не она помогает доползти до постели, когда ты под ноль. Не она вытягивает тебя. Не она спасает. Это все не она, блядь. И Мирон мог бы что-то сделать с этим, мог бы исправить. Мог бы поговорить, а потом все бы вернулось на свои места. Он бы снова был Славиным, а Слава — его. Но Мирон всего лишь сжимает руку рядом стоящего Вани сильнее. А ты охуительно хорош в своих перформансах, Гнойный. Слава думает, что пора бы заканчивать эти игры (потому что он живет в серой девятиэтажке, а у Мирона всегда под боком есть упаковка острых лезвий). Слава замечает ссутулившуюся фигуру в чёрной толстовке. Но Мирон сейчас — не фигура, не человек; собственная тень. Карелин своими отвратительно холодными глазами смотрит. Теперь взгляд у него неприятный, полюс: север. Смотрит не прямо, не за, а насквозь. Насквозь льды антарктики, насквозь смертельно холодное сердце. Насквозь тебя, Мирон. Слава ухмыляется и притягивает Сашеньку ближе. Целует её в макушку. И так улыбается, что Федорову в пору получить ножом в сердце. Но это все такое ненастоящее, неправильное, такое не-. Они, на самом деле, наизнанку вывернутые; до самых рёбер, до мяса, до артерий. И лёгкие ломит в адской мясорубке, дышать сложно. Чтобы крушилось, ломалось, сыпалось. Лютый холод. Прости, но я замерзаю. И глаза у Славы всё такие же уродливо-ледяные. Пусть тебя любит т о л ь к о биполярочка. Нахуй тебя, Миро. Нахуй.