О чёрных дырах

***

Сердце человека способно вынести многое. Такое крошечное, оно вмещает в себя безграничное, казалось бы, количество чувств и эмоций. И самое опасное для него — боль. Очень часто она оставляет пожизненные отпечатки, а то и вовсе решает остаться там навсегда. И когда этой боли становится слишком много, на сердце рано или поздно образуется трещинка. Маленькая, едва заметная. Со временем появляются и другие, новые, а старые расползаются, как метастазы, охватывая всё больше и больше, и больше... Сердце кровоточит, но продолжает биться. До тех пор, пока не сдаётся окончательно, обессиленное. На его месте образуется пропасть. Чёрная дыра. У людей с чёрной дырой вместо сердца совсем пустой взгляд. Их пальцы всегда холодные, уголки рта опущены, а глаза окружают хмурые морщинки. Их губы не помнят, что такое улыбка, а из груди не рвётся искрящийся смех. Только беспомощные хрипы и стоны, — ночами, преисполненными кошмарами. Пребывая же в плену у бессонницы и одиночества, эти люди проливают слёзы, не приносящие им облегчения, от которых их взгляд тускнеет ещё больше, понурые морщинки становятся ещё глубже, а голос, давно уже не тёплый, становится ещё более хриплым и надломленным, чем обычно. От безысходности они надевают маски. Одни стараются сделать вид, что с ними всё нормально, и тогда они выбирают ту, у которой подобие улыбки. Всего лишь подобие. Так, гримаса. Но далеко не все это замечают. К сожалению. Другие надевают строгую, хмурую. Люди эти выстраивают вокруг себя ледяные стены и на всякий случай вдобавок ещё и окружают их кустами с ядовитыми шипами. От них так и веет холодом. Язвительные, саркастичные, бесчувственные и независимые? Подбитые. Только и всего. Третьи, у которых внутри ещё остаётся стержень, выбирают маску с нечитаемым выражением. Они выглядят занятыми и отстранёнными. Рядом с такими кажется, что что бы вы не делали, это лишь тратит их драгоценное время. Когда на самом деле всё, что им остаётся, — сидеть в тёмной комнате, обхватив голову руками, из последних сил сражаясь с желанием покончить со всем этим раз и навсегда…

***

Шерлок кутается в пальто, но даже оно неспособно скрыть разрастающуюся в его груди пустоту. Шерлок выкуривает пачку сигарет, одну за другой, и в некоторые мгновения ему кажется, что крошечный огонёк дарит крупицы тепла, в котором он так остро нуждается. Но потом всё его тело сковывает от вселенского холода, и он, втянув очередную порцию дыма, позволяет себе задержать дыхание, — в надежде, что тот прожжёт его изнутри. Он предпочёл бы задохнуться, на самом деле, но инстинкт самосохранения каждый раз берёт верх, заставляя давиться от приступа кашля. Шерлок надеется, что наркотики помогут ему всё забыть, но их краткосрочное действие лишь усугубляет его состояние. Возвращаться в реальность с каждым разом всё мучительнее и мучительнее… Джон всеми силами старается уверенно встать на ноги, но без объяснимой причины ему приходится вновь опираться на трость. Будто тело его — сломленный механизм, не подлежащий восстановлению. Хотя все шестерёнки — по словам врачей — находятся на своих местах. Пару раз Джон решается поискать тепло в привычных женских объятиях, но натыкается лишь на удушающую жалость. С жалостью идут на свидание, с жалостью слушают его необычайно сбивчивую речь, с жалостью спят, а потом… просто уходят. «Неужели здесь так холодно?» — думает Джон, снова и снова возвращаясь в своё мрачное, убогое убежище. С головой накрывается одеялом, пытаясь спрятаться от этого мира, в котором ему совсем не осталось места. Это не спасает. Джон раз за разом заставляет себя разжать пальцы и позволяет зиг зауэру с глухим стуком удариться о дно ящика в прикроватной тумбочке. Неведомая сила не даёт им обоим попросту шагнуть с крыши, перекинуться через ограду на мосту, броситься под колёса или нажать на курок. И дело совсем не в стремлении и желании жить…

***

Их обоих почти поглощает темнота, когда они, наконец, встречаются. Шерлок груб и резок. Так привычнее. Так проще. Чтоб сразу отбить желание просто даже ещё раз с ним пересечься, не говоря уже о каком-то там соседстве. Он не церемонится, — выносит на поверхность и обнажает всё то, что Джон так отчаянно пытается скрыть. В какой-то момент к горлу вдруг подкатывает тошнота. Нет-нет, всё не так, всё не то, я не должен был… — Потрясающе, — хрипловато вдруг произносит Джон, после чего, ещё более поражённый, замолкает и нервно откашливается. Вместо ответа Шерлок просто диктует адрес и сбегает. …А на Бейкер-стрит оказывается непривычно тепло и уютно. Джон говорит об этом вслух, но Шерлок не отвечает. Ещё пару дней назад ему так не казалось, а чувства, испытываемые теперь, кажутся совершенно невероятными. Он боится. Он так напуган. То ли ими самими, то ли риском всего разом лишиться… А Джон начинает ворошить коробки и старые газеты, вручая то одно, то другое ошарашенному Шерлоку. — Здесь не так много места, чтобы оставлять без внимания весь этот хлам, позволяя ему накапливаться. Шерлок пытается возразить: там заметки о прошлых делах, там важные статьи, там… там… Шерлок решает, что вся нужная информация без труда может храниться и у него в Чертогах. Джон понимает, что они, наконец, дома.

***

…То жадно пожирают друг друга глазами, то смущённо отводят взгляд, сбитые с толку такой концентрацией внимания. Тщательно прячут свою боль, свои пустоты, при этом прекрасно осознавая, что что бы они не делали, это всё равно останется на виду. Чувствуют боль друг друга, видят старые шрамы, отпечатки удушающей тяжести прошлого и угасший блеск в глазах… Казалось бы, два человека, впитывающие боль друг друга… Не поглотят ли их обоих их черные дыры? Не срастутся ли они, образуя одну огромную, противостоять сокрушительной силе которой ни у кого уже не хватит сил? Но всё происходит совершенно иначе. И вместо того, чтобы отшатнуться, вместо полного и взаимного разрушения… они протягивают друг к другу руки.

***

Задыхаясь после очередной погони, они, громко переговариваясь и то и дело перебивая друг друга, вваливаются в квартиру, позабыв о том, сколько времени на часах, и что, вероятнее всего, миссис Хадсон давно уже мирно спит внизу. Всё вокруг кажется ослепительно ярким, а щёки, шея, кончики пальцев горят, словно их окутало пламя, и сердце колотится в висках. Сердце… колотится… Они вдруг искренне смеются, поймав одинаково испуганный, но живой, живой взгляд друг друга. Кто-то стучит в дверь, и Джон озадаченно хмурится, а Шерлок, опомнившись, тут же улыбается, но, ощутив себя от такого простого, казалось бы, действия крайне странно, озадаченно прижимает подушечки пальцев к губам, впадая в ступор. Вернувшись с тростью в руках, Джон смотрит на Шерлока, как на чудо. Кончик его языка медленно скользит по нижней губе, пока он отчаянно пытается не рассмеяться, чувствуя себя абсолютно сумасшедшим и… счастливым. Шерлок ловит себя на мысли, что не может отвести взгляд. Не может дышать. Не может пошевелиться. Джон же успешно перебарывает это состояние. Оставляет трость у стены, а затем решительно подходит вплотную. — Шерлок… — предупреждающе рокочет он, и от его взгляда, — обжигающего, как палящее солнце пустыни, но в то же время ласкового и нежного, как весенний ветерок или тёплый летний дождь, — по телу проходит дрожь. — Я сейчас могу всё разрушить. — Нет… — хрипит Шерлок, тут же смущённо прочищая горло. — Не можешь. — Разве? — Джон медленно расстёгивает пуговицы его пальто, чтобы затем прижать руку к груди — туда, где отчётливо бьётся сердце. Отчаянно рвётся из этой клетки из рёбер, на самом деле. Джон обеспокоенно закусывает нижнюю губу. — Мы починили друг друга. Никто не мог, а мы… Так как же… Джон улыбается, найдя в его непривычно сбивчивых словах отражение собственных мыслей и надежд. Наконец, подаётся вперёд, утыкаясь Шерлоку куда-то в ключицу, создавая тёплый кокон из объятий, и Шерлок дрожит в этих уверенных руках, но… это ничего. Это нормально. Он зарывается лицом в медово-серебристые волосы, вдыхает их запах — смесь всего самого родного и дорогого — и чувствует себя… хорошо. Как никогда. Боли больше нет.