Пора просыпаться

Голова сильно болит, будто Тор по ней своим молотом ударил со всей силы. В ушах противный непрекращающийся писк, заставляющий морщиться. Вот только наяву это не проявляется. Но он этого не знает. Точно так же как не знает о том, что он лежит в коме. Пока до Питера не дошел смысл того, в каком он на данный момент состоянии. Удручающем. Безвыходном. Безнадежном. Нос чешется, но поднять руку и почесать он не может. Также он, сколько бы не пытался, не может сделать самого простого движения — открыть глаза. У него начала зарождаться паника, заставляющая его сердце биться чаще, что, пожалуй, единственная вещь, которая происходит наяву, а не в его подсознании. Паркер не знал, сколько времени он провел в темноте. Ни дня, ни вечера он видеть не мог. Он мог лишь тяжело дышать от страха темноты и думать, стараться вспомнить, что произошло и что происходит прямо сейчас. Первое время ничего не выходило. Сколько бы он не старался сложить хронологическую цепочку из размытых обрывков — ничего не получалось — все вновь перемешивалось. Но попыток он не оставлял, хоть все и было тщетно. Лишь благодаря одному яркому обрывку сна (хотя что можно назвать сном, когда ты постоянно лежишь с закрытыми глазами) он вспомнил. Яркая вспышка. И перед ним чередой, как в слайд-шоу, промелькнули события недавних дней (или недель). Обычное патрулирование. Он заметил людей, загружающих в фургон нечто, ярко просвечивающее сквозь щели в деревянном ящике. Свет хорошо знакомый, не несущий в себе ничего хорошего. Но вот не задача — заметили. Один из охранников вскрыл ящик и достал оружие, с которым Человек-паук уже встречался во время битвы с приспешниками Стервятника. Его тело, уже натренированное, без трудностей уворачивается от всех атак. Но чутье подвело и сработало слишком поздно. Другой охранник со спины выстрелил прямо в Паучка. Питера пронзила резкая боль. Глаза ослепила яркая вспышка. Но в следующую секунду наступила непроглядная тьма. От осознания того, что случилось Паркеру не стало легче. «Что с тетей? Как она пережила такое? А Нэд? Надеюсь, его еще не загнобили совершенно одного в школе… А мистер Старк? Он же наверняка винит себя в произошедшем! Мишель?! Она хоть заметила его отсутствие?..» Он в коме. Он все еще между жизнью и смертью. И ничего не может с этим поделать. Бороться за свою жизнь? Да Боже! Он и мизинцем пошевелить не может. Все, что остается ему — ждать. Ждать и надеяться, что случиться хоть что-то похожее на чудо. Он начал слышать голоса. Сначала он не на шутку испугался, думая, что уже сходит с ума. Но позже Питер понял, что это люди, стоящие рядом с ним. Но голоса были слишком тихими, чтобы хоть что-то различить, но постепенно они становились все громче и громче, и вскоре Паркер мог уже отчетливо слышать слова людей. Первым голосом был голос Мэй. Она со всей злобой и яростью, не сдерживаясь, кричала на Старка, за то, что тот натворил с ее мальчиком. Но Питер ясно слышал, что она еле сдерживает слезы. Прошептав извинения, Старк покинул комнату. Мэй упала на колени, уткнувшись лицом в простыню, смяв ее руками. На белой ткани остались серые разводы от слез смешанных с тушью. На ватных ногах Мэй все-таки поднялась, но в следующую секунду повалилась на кровать. Она начала гладить лицо Питера, целуя его и моля Бога, чтобы тот сохранил ее мальчику жизнь. Питер хотел обнять ее сильно-сильно, успокоить и сказать, что все будет хорошо, но он не мог. Его сердце разрывалось на части от слез Мэй, от невозможности ее утешить. Тони часто приходил, но не надолго. Он лишь шептал извинения и удалялся. Он просто не мог смотреть на то, что натворил с пацаном, который только-только начал ощущать вкус жизни. С каждым разом заходя в комнату, он с каждым разом убеждался, что так и остался бессердечным эгоистом, не думающим о других. Нед приходил редко и сидел не долго. Питер не мог его в этом винить. Он хорошо понимал, что его мягкосердечному другу очень тяжело смотреть на Питера такого, полуживого. Нед рассказывал все, что творилось в школе. Он старался сделать так, чтобы его друг не отставал от мира сего. Хотя Питер хорошо помнит слова Лидса о том, что люди в коме ничего не слышат и не чувствуют, и просто бесполезно им что-то говорить. Вот Нед удивится, когда Питер с доказательствами на собственном примере опровергнет его слова. К удивлению Паркера, к нему приходил еще один человек. Кого-кого, а Гонзалес он не ожидал здесь увидеть. Хотя очень на это надеялся. Она достаточно часто заявлялась к нему в палату. Ему даже казалось, что она здесь работает волонтером, но точно он знать не мог. Она приходит по вторникам и четвергам. (Спасибо Неду за информацию, в каком времени он сейчас находится). Сегодня четверг. И Питер ждет ее. Он слышит ее шаги в коридоре. Чувствует легкий сквозняк, когда она открывает дверь. Мишель беспардонно кидает свою сумку на койку, прямо на ноги. Что-то твердое ударяет Паркера по голени, но тот и глазом не моргнул. (Ах да, он не может). — Наши одноклассники, Паркер, полнейшие идиоты! — заявляет девушка, вставая на мыски и открывая форточку. — Маркус взял и взорвал банку с синей краской. И угадай на кого эта краска попала? На меня! Питер не мог ее видеть, но он точно представлял, как она, в синей одежде и капельками краски на лице, яростно машет руками, вспоминая этот случай прямо сейчас. Он услышал тяжелый вздох, скрежет ее ногтей об засохшую краску, с целью хоть немного отодрать от кожаной куртки. — Ладно! Забьем. Я даже домой не успела зайти из-за тебя, придурок, — от такой наглости Питер чуть не поперхнулся. Ему хотелось сказать хоть что-нибудь в адрес кудрявой злюки, но лишь свист вместе с воздухом вырывался из чуть приоткрытых губ. Кровать скрипнула, когда Мишель села на ее край. Она все-таки соизволила убрать тяжелую сумку с его затекших ног. Гонзалес начала искать что-то в своей бездонной сумке. Она радостно хмыкнула, когда достала нечто. Мишель помахала перед лицом Питера предметом, после чего дунул легкий ветерок, развивающий кудри на его лбу. — Фенимор Купер «Шпион или повесть о независимой территории», — довольно сказала Мишель. И Питер уверен, что на ее лице сейчас была самодовольная улыбка, будто она сама эту книгу и написала, — да-да, я все еще читаю книги, про независимость Америки, и что? Запретишь что ли? Сначала Гонзалес села в кресло, находящиеся напротив кровати Питера. Поджав под себя ноги, она облокотилась на один бок бежевого волокнистого кресла. Примерно на десять минут в палате 404 воцарилась тишина, прерываемая дыханием двух людей и стука жалюзи из-за ветра из форточки. Гонзалес начала ерзать на кресле, меняя позы одну за другой. — Не хочу капризничать, но в этой больнице ужасно неудобные кресла! — Гонзалес встала, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Недовольно вздохнув, она размяла шею и направилась в его сторону. Мишель осторожно легла рядом с Паркером, облокачиваясь на деревянное изголовье. Немного поерзав, пару раз толкнув Питера локтем, ей все-таки удалось кое-как устроиться на кровати. — Нет, ну, а что? Где мне еще сесть, на полу что ли? — Будто оправдываясь перед ним, говорила Мишель. — Вот только бы эти обеспокоенные медсестры не вошли… Тогда мне несдобровать, — усмехнувшись, пробурчала Джонс, — тебе почитать? А то уж больно у тебя лицо скучающее… Питер посмеялся бы, если бы мог. Ну или кивнул в знак согласия. Все таки обездвиженность — дело не из приятных. — Короткие курчавые волосы Цезаря поседели с годами, и это придавало ему, особенно Почтенный вид. Долгое и усердное применение гребенки выпрямило кудряшки надо лбом, и теперь его волосы стояли стоймя, как щетина, прибавляя ему добрых два дюйма роста. Его черная, в молодости лоснистая кожа потеряла блеск и стала темно-коричневой. Глаза, расставленные чересчур широко, были невелики и светились добротой, и лишь изредка, когда он чувствовал себя обиженным, их выражение менялось; впрочем, сейчас они, казалось, плясали от восторга. Нос Цезаря в избытке обладал всеми необходимыми для обоняния свойствами, при этом с редкой скромностью не выпячивался вперед; ноздри были весьма объемисты, однако они не вытеснили щек. Непомерно велик был и рот, но двойной ряд жемчужных зубов примирял с этим недостатком. Цезарь был малого роста, мы сказали бы — он был квадратный, если бы углы и линия его фигуры отличались хоть какой-нибудь геометрической симметрией. Руки у него были длинные и мускулистые, с жилистыми кистями, серовато-черного цвета на тыльной стороне и линяло-розового на ладонях. — Гонзалес на секунду прервалась, прочищая горло. — Он чем-то похож на тебя… Такой же несуразный! Мишель засмеялась громко и звонко, но почему-то Питер слышал в ее чистом смехе нотки истерики. Отсмеявшись, Джонс тяжело вздохнула, опуская книгу на колени, направляя свой взгляд в потолок. — Честно говоря, я думала, что у Человека-Паука хорошая регенерация и он не впадает в кому… Но что же с тобой, Питер? Паркер затаил дыхание. Рой мыслей и вопросов как ураган вертелись у него в голове, разрывая ее. «Она знает?» «Но откуда?!» «Мистер Старк замял же дело! Сказал что-то, что я возвращался со стажировки, как какой-то бандит выстрелил в меня неизвестным видом оружия…» «Так как узнала?» Смерч из мыслей остановился, когда он почувствовал, как Мишель немного привстает с кровати, наклоняясь над ним. Он чувствует ее дыхание в районе щеки. Чувствует, как ее взгляд, требующий ответов, прожигает его насквозь. Как же он хочет открыть глаза. Посмотреть на обеспокоенное лицо Гонзалес. Успокоить ее и просто обнять. Он готов выть на луну, от того, что просто не может сделать столь простые действия. Паркер чувствует, как мягкие дрожащие пальцы осторожно гладят его по лбу, убирая завитые пряди. Пальцы спускаются ниже, на скулы, осторожно проходя ногтями по бледной коже. Ее вторая рука гладит его по подбородку, рисуя большим пальцем завитые линии. Ее кудрявые волосы, выбившиеся из неаккуратного хвоста, приятно щекотали Питеру нос. Мишель наклонилась еще ниже, так, что Паркер почувствовал как она потерлась своей щекой о его. Он почувствовал ее сбитое дыхание в районе уха. Рука Мишель не переставало успокаивающе гладить Питера по щеке. — Пора просыпаться, Питер, — ее горячее дыхание опаляет его шею. Он чувствуют влагу на ее щеках. Мишель целует его в губы. Невесомо. Мягко. Нежно. Он слышит, как она в спешке собирает вещи, пошмыгивая изредка носом. А потом стук твердой подошвы ее сапог раздается в коридоре. Палата вновь погружается в тишину, прерываемую дыханием одного человека и стуком жалюзи из-за ветра из форточки, которую Гонзалес забыла закрыть.