Космос дальше, чем ты думаешь

Разбей свой мир о реальность. Я заберу обратно рыб.       В комнате горит одинокая лампа, озаряя своим до странности белоснежным светом письменный стол. Одинокое растение, которое было приобретено ради ощущения уюта или, может, для замещения тепла Бакуго, не поливалось месяца четыре. За окном урчали моря лазурного цвета, придавая комнате приглушенный синий оттенок. В толщи вод проникал солнечный свет, в котором купались одинокие тусклые рыбы. Шото сидел за тем же письменным столом со странной лампой, подперев голову левой рукой, и наблюдал за миром, бившимся в окна. Наблюдал как плавно и размеренно течет жизнь обитателей его лазурных вод и обдумывал свою придуманную встречу с человеком, который был прописанным обывателем в его странных мыслях.       Существует два мира: там, где живет Бакуго и там, где проживает Шото. Там, где проживает Шото — всегда темно. Щекочущие солнечные лучи не достигают его мыслей, не достигают его однотонных рыб. В мире Бакуго же все по-другому. Он живет реальностью. Он живет над водой, на суше. Живет там, где ветер колышет непослушные волосы, там, где из-за солнца ты бросаешь тени на пыльную дорогу. Но бывают дни, когда два противоположных друг другу мира соприкасаются. И тогда в собственный непроглядный мир Тодороки тускло проникают непослушные и игривые теплые лучи. Тогда и он бросает странные расплывающиеся тени на деревянные полы. А в реальном мире Бакуго наступает затмение. Его мир темнеет, приобретает озерный оттенок.       Когда Бакуго и Шото соприкасаются — у одного проясняются мысли, у другого хмурится мир.

***

«Бакуго» — пишет Шото, — «если меня завтра уже не будет, что ты мне скажешь сейчас?» — Шото все так же сидит в своей комнате, в окнах которой течет необъяснимая жизнь. Он держит длинными дрожащими пальцами телефон и ждет ответа. «Ты идиот что ли? О чем ты там думаешь вообще, фанатик?» — отвечает Бакуго, спустя секунд десять после сообщения. Его солнечная реальность по-прежнему впитывает в себя лазурные цвета мира Тодороки, приобретая более насыщенную морскими оттенками палитру. И от этого тянет блевать. «Ответь» — Пишет Тодороки. «Я тебя собственноручно когда-нибудь урою. Так что не боись. Тебе предстоит еще долгая жизнь, идиот» «Отвечай!» — Кричит парень, судорожно набирая буквы. «Та что с тобой не так?!» «Ответь, Каччан, просто ответь» «Та иди ты к черту с такими вопросами. Тебе заняться больше нечем? Иди поприседай. Полезнее будет, многому подучишься» «Разве я так многого прошу?» «Не беси меня, чертов фанатик. Все. Разговор окончен. Спокойной ночи» — Бакуго больше не ответил на все мольбы и просьбы Тодороки ответить ему на один единственный вопрос: «если меня завтра уже не будет, что ты мне скажешь сейчас?». Он ушел в свою реальность, постарался очистить ее от васильковых оттенков, добавить побольше солнца.       Бакуго упал на свою неприбранную кровать со скомканными и сбитыми одеялами. Матрас под ним со скрипом прогнулся, еще больше скомкались одеяла и простыни. Он раскинул руки, ощущая холодную постель, и тяжело выдохнул.       Он крутился на постели, извивался под одеялами, взбивал подушки, открывал окна. Ходил по квартире, судорожно реагируя на каждый шорох. Шлепал босыми ногами по холодному паркетному полу. В голове все повторялись слова Тодороки: «если меня завтра уже не будет, что ты мне скажешь сейчас?». Его солнечная реальность стала наполняться оттенками берлинской лазури. А все из-за того, что его бессонница вызвана словами Тодороки. Бакуго переживал. Он не находил себе места. Чувствовал себя преданной собакой, привязанной к фонарному столбу в ожидании хозяина. Их миры все теснее соприкасались, вливаясь в друг друга, соединяясь, совмещаясь. — Что бы я ответил, да?

***

— Черт! Да что за невезение такое?! Да какого хера?! — Бакуго? — Киришима? Какого ты тут делаешь? — мир Катсуки был заполнен синими оттенками. В него не проникала и треть того солнечного света, что проходила сквозь толщи воды в те моменты, когда Тодороки обходил его стороной. А, следовательно, мир фанатика был заполнен яркими лучами. И лишь напоминанием о его собственном произведении служили однотипные рыбы, купающиеся в цвете миндального масла. — Как видишь, тоже опоздал. — Вы издеваетесь?! — Да не кипишуй ты так. Пешком пройдемся. — ДА ИДИТЕ ВЫ К ЧЕРТУ. САМИ ИДИТЕ СВОИМ ПЕШКОМ, — давно Бакуго не чувствовал себя таким агрессивным. Его буквально выворачивало наизнанку от любого проходящего мимо человека. Его бесили эти тяжелые цвета, бесили люди, бесил шум дорог. Все напоминало Тодороки. Его напоминал мир, голоса, воспоминания.       Асфальт покрылся мелкой сеткой глубоких трещин. Машины гремели оглушающими сиренами, звук выбитых стекол треском отдавался в ушах. Тяжелые массы угольного цвета вздымали ввысь, закрывая собой светлое небо. — Что это? — Крикнул Киришима, поднимаясь на ноги. — Взрыв, идиот, — пробурчал Катсуки. — Взрыв? Но ведь… В той же стороне… Шото… — Бакуго сорвался с места, перебирая ногами как можно быстрее. Бежал так быстро, как только мог. Взорвался автобус. Да и хрен с этим автобусом, но ведь в нем был Шото. Мир Катсуки на глазах стал таять. Взамен ему, мир стал наполняться синевой, уходя все дальше и дальше, вглубь. Погружаясь, удаляясь от солнца. Дыхание сбилось. Грудь вздымалась мимолетными порывами. Сердце бешено скакало в грудной клетке. Легкие стали наполняться уже не кислородом, а ужасно серой массой гари, отдающейся горьким привкусом на языке.       Бакуго что-то неразборчиво кричал. Умолял, чтобы ему разрешили подойти. На удивление место быстро оцепили, собрались толпы зевак, шепчущих друг другу свои версии ситуации. Гнев охватил бьющееся тело, взял над ним верх. Мозг отказывался что-либо понимать. Лишь злость. Злость на Тодороки за то, что он не опоздал. Злость на то, что он сел на свое постоянное место. Злость на Киришиму за то, что именно он опоздал. Смог гари поселился в легких, заставляя хрипеть. Хрипеть может из-за дыма, а может из-за надорванного голоса от крика.

***

      Как мне после удалось узнать, Тодороки вовсе не хотел умирать. Следствие установило, что авария произошла из-за неисправности транспорта. Водителя осудили на девять лет колонии общего режима. Да, Тодороки хотел умереть, но совершенно не такой смертью. Хотя я почему-то все равно продолжаю испытывать чувство вины. Я не ответил ему на последний заданный мне вопрос. «Если меня завтра уже не будет, что ты мне скажешь сейчас?». Временами я до сих пор представляю, что бы мог ответить ему. Как бы мог повернуть наш разговор. Временами я становлюсь мечтателем так же, как и он.       Подпирая голову левой рукой, я смотрю на плавающих однотипных рыб в толщах ультрамариновых вод, куда совершенно не проникает солнечный свет. Лишь странные мелькающие очертания. Они вводят меня в красивые трансы, из которых мне с каждым разом все труднее и труднее вырваться.       Никогда не забуду, как я осознал, что Шото больше нет. Стоя все там же, в том ужасном шоковом состоянии и клубке гари, ко мне подплыла маленькая серая рыбка из мира Тодороки. Она плавала около моих рук, извивалась и вновь поспешно уплывала. Я протянул к ней дрожащие пальцы, с ужасом осознавая причины ее появления. Ее чешуя была ужасно скользкой и холодной. Я боялся сделать ей больно, осторожно касался пальцами. Дрожащей рукой проводил полосы вдоль ее боков. Это и правда были обитатели мира Тодороки.

Разбей свой мир о реальность. Я заберу обратно рыб.