Take me away

Юн Джонхан свою жизнь проклинает каждое утро, но в это — с особенной страстью. У него мигрень, в горле неизбежно сухо, на работу он опаздывает как минимум на час уже. А еще дисплей смартфона услужливо показывает ему с двадцать пропущенных от вчерашних собутыльников. Сынчоль в смс заботливо интересуется, не умер ли Джонхан, и тому хочется эту заботу скомкать и швырнуть в лицо Сынчолю. Вместо этого Юн выпивает кофе в два раза больше обычного, забывает умыться и расчесаться; выходя из дома дверью хлопает так громко, что спящий на окне соседский кот подрывается со своего теплого места, шипит на парня и исчезает где-то за кустами герани в горшках. Джонхану, если честно, тоже очень хочется зашипеть на весь этот чертов мир и спрятаться где-нибудь — можно и не за геранью, сгодится любой тихий бар. Главное, чтобы без доброжелательного Сынчоля, Уджи или Мингю. Если бы отвратительное настроение было бы ядом — во всем Сеуле не осталось бы ни одного живого человека. К счастью или несчастью, отвратительное настроение остается лишь настроением. Джонхан может только клокотать внутренне от злости на весь мир и себя в какую-то очередь. Ему двадцать три, а его жизнь — ужасно скучное клишированное кино с жанрами «повседневность» и «главный герой — мудак без целей в жизни и мотивации». Красивая картина? Очень. А прохожие словно чувствуют его настроение: так и норовят задеть локтем, толкнуть, наступить на ногу или поговорить по телефону именно рядом с ним. И от раздражения скулы сводит; хочется эти смартфоны у них из рук вырвать, швырнуть на асфальт и растоптать под подошвой старых кроссовок. Вот так, еще раз и еще! Какого черта вы так бесите? Очередное столкновение выводит из себя больше прежнего; Джонхан проливает на последнюю чистую белую рубашку кофе из стаканчика, сдавленно матерится сквозь зубы — он бы прекрасно обошелся без пятен и ожогов. И никчемное «прости» от врезавшегося в него парня ситуацию ничуть не исправляет. Джонхан очень вымотан. Не только физически, но и морально. У него не жизнь, а сраное нечто, что даже драмой не назовешь. У него вчера был день рождения, который в данный момент отзывается лишь головной болью и пустым кошельком. Так почему во всей этой массе людей врезаются именно в него? Бедный парень, наверное, все же не виноват, но Джонхану как-то побоку. И всю утреннюю злость он сплевывает в одном вопросе: — Ты что, слепой?! Ему на ответ было бы честно наплевать. Ему вообще на все наплевать, потому что он, кажется, уже безвозвратно опоздал, и его зарплата определенно сократится раза в полтора. Но парень о его мыслях не знает. Он извиняюще улыбается и выдавливает глухое: — Вообще-то да, — и словно сомневаясь в умственных способностях Юна, добавляет. — Да, я слепой. Прости. Джонхан, если честно, не знает, как реагировать. Он только чувствует, что начинается дождь, что его кожа пострадала от пролитого кофе, а еще у него мобильник в заднем кармане брюк вибрирует. Скорее всего, это Сынчоль опять докопаться решил. Джонхан бросает сухое «ясно», отворачивается от парня и выбрасывает стаканчик с недопитым кофе в ближайшую урну. Звонок и правда от Сынчоля. Джонхан с удовольствием и во весь голос посылает Чхве на хуй, а после сбрасывает. И думает, что на работу ему теперь идти вообще не хочется. На работе, собственно говоря, он тоже думает. Во-первых, где взять денег. Во-вторых, как найти нормальную работу, потому что быть официантом в этом ресторане — даже не смешно как-то. Белые рубашечки, черные брючки, манеры аристократов — дурацкая ширма. Под конец смены он желает только умереть и плюнуть посетителям в лицо. Сегодня к чувству самоненависти примешивается стыд за утреннее. Он, конечно, ни разу не виноват, что столкнулся со слепым; и что тот таковым оказался — тоже. Но едкое чувство все равно что-то внутри скребет как соседский кот его дверь каждую ночь. И не прогнать, как ни кричи и не угрожай. — Ты выглядишь ужасно, — сообщает Сынчоль, когда Джонхан переодевается после смены. — Ты так выглядишь всегда, — в тон ему ядовито улыбается Джонхан, завязывая свой галстук. С гораздо большим удовольствием он затянул бы его вокруг шеи Сынчоля, и желательно — в виде петли. Оздоровительное удушение для улучшения характера, всего лишь. — Не с той ноги встал или баба не дала? — участливо интересуется Чхве и подает Юну начатую бутылку соджу. Тот делает скорее на автомате, чем по собственному желанию, большой глоток и заходится в кашле. Сегодня определенно не его день. — Да я по жизни не с той ноги! — прокашлявшись, взмахивает руками Джонхан, чуть не обливая себя второй раз за день. — Я родился не с той ноги! — Спасибо, что избавил меня от надобности шутить. Вдох-выдох, Юн Джонхан, убийством тут не поможешь. — Отработаешь, котик, отработаешь. Спустя час, возвращаясь домой, Джонхан думает, что называть Сынчоля «котиком» было явно лишнее. Теперь априори возомнит о себе черт знает что, встречать будет мяуканьем, а в обеденный перерыв ради разнообразия испортит аппетит своим кошачьим эгье. Боже, Хан-и, ты подписал сам себе приговор. А день сегодня и правда на редкость противный. Юн твердо это осознает, когда в него со спины кто-то в очередной раз врезается; едва удается устоять и не упасть прямо в лужу. — Какого черта это опять ты? — «приветливо» интересуется Юн, когда оборачивается и видит утреннего слепого. Где-то он читал, что больше двух случайностей — уже закономерность. Ему такая закономерность ни разу не нужна, двадцать три года он жил без этого вполне спокойно, проживет и еще двадцать три (если раньше не убьет никто) с тем же настроем. — О… Не ожидал. Прости. И опять Джонхан испытывает чувство стыда. На этот раз даже без раздражения — исчерпал за весь день. — Ты меня тут ждал или что? Не могу поверить, что опять на том же месте. Пока ждет ответ, рассматривает парня. Глаз не видно за темными очками — обычное дело для слепых; волосы то ли рыжие, то ли розовые, в этом неоновом свете вывесок даже не разберешь; на поясе клетчатая рубашка завязана, на плечи накинута джинсовая куртка. Ничего примечательно, абсолютно. Впрочем, чего он ждал? Шубу из золота, кучу цепочек и кобуру с пистолетом, чтобы отстреливать каждого невежливого Джонхана? Мысль соблазнительная, но глупая. — Это случайность, — мнется с ноги на ногу парень. У него акцент — легкий, конечно, но акцент. Юн подмечает это как бы между прочим и почти тут же забывает. — Два раза в одного и того же человека? На одном и том же месте? А ты точно слепой? Может, я тебе когда-то давно понравился, а ты искал способ познакомиться и выбрал самый глупый? Утомленный жизнью мозг генерирует идеи самые тупые, но — вызывающие усмешку у парня. — Определенно нет. Мне бы никогда не понравился человек с таким ужасным характером. Кажется, Джонхан прямо слышит, как трещат остатки его терпения и адекватности. Таки рвутся по швам, и все от пары реплик незнакомца, про которого можно было бы забыть сразу. Но нет. Юн же у нас особенный, ему лишь бы влезть куда не просят. — Тогда в чем дело, ты мне ответишь? — Я вышел не на своей станции и не знаю, как вернуться домой. Джонхан даже присвистывает и уточняет, на какой станции живет парень. Ему, то есть Джонхану, не то чтобы сильно интересно, но у него в груди чувство вины и остатки человечности, а игнорировать их как-то не выходит. От названного адреса он, правда, покрывается мурашками и вкрадчиво уточняет какого черта парень делает на другом конце города. — Там моя работа и… Обычно я запоминаю, сколько станций нужно проехать, а тут задремал и выскочил раньше… А еще у меня украли кошелек и телефон. И я на грани истерики. «На грани истерики» выглядит максимально спокойным и собранным. Юн таким не выглядел никогда. Вдох-выдох, спокойно, Джонхан, ты сам виноват, что находишь неприятности на свою голову. — Тогда как ты намерен добраться домой? — Я попросил телефон у прохожего и оставил начальнице голосовое сообщение с моими координатами и просьбой забрать меня. — Почему голосовое? — Она не ответила на звонок. — И давно ты ей сообщение оставил? — Думаю, около четырех часов назад. Джонхан вслух матерится и хватает парня за руку — боже, какой он холодный! — Сейчас мы идем ко мне и это не обсуждается. Есть у Юна один ощутимый минус (может, и не минус вовсе, но эта его особенность ему вечно боком выходит) — он в некоторых ситуациях ведет себя как чья-то заботливая мамочка. Обычно забирает пьяного в ничто Сынчоля и Мингю из бара, помогает некоторым из младших сотрудников или по выходным из себя волонтера изображает. В качестве разнообразия можно завести себе слепого друга, который даже не может домой добраться. — Я не пойду! Ты вообще странным не находишь идти домой к незнакомому человеку с ужасным характером, который к тому же дважды за день обматерил тебя… — У меня была причина. — А теперь ведет себя подозрительно… — Уважительная. — Как маньяк. — Просто закрой рот и не спорь. Парень его даже слушается. Впрочем, может он просто исчерпал слова и ему нужна передышка. Парню, судя по акценту, корейский язык явно не родной. А Джонхан старается взять себя в руки и попытаться ситуацию мало-мальски выровнять. — Для начала скажи, как тебя зовут. Парень немного мнется, облизывает губы, чуть отворачивается. Но отвечает: — Джош… То есть, Хон Джису. Цепкий Юн спешит уточнить: — Джош? — О боже, прекрати. — Нет, ты начал называть явно другое имя! — Джошуа. Мое американское имя. О, так он американец. Найдено объяснение акценту. Дайте Юну медаль или хотя бы грамоту за смекалку. — Хорошо, Шуа, будем знакомы, я Юн Джонхан. Американского имени не имею, уж извини. — Извинения приняты, — хмыкает — если у него есть чувство юмора, то не все потеряно — Джису и даже протягивает руку. Юн ее пожимает и второй раз за вечер поражается, какая она холодная; следом приходит осознание, что они уже несколько минут стоят на холоде, а Джису и того вовсе несколько часов. Он даже дрожит, и губы у него немного посинели. Еще чуть-чуть и точно заболеет. Потому-то Джонхан не церемонится — хватает за руку, возражений не слушает, тащит за собой. — Теперь ты знаешь мое имя и сможешь если что обратиться в полицию, — «успокаивает» он парня. Тот как-то натянуто смеется: — Если выживу. В этот вечер Джонхан впервые за последние несколько месяцев испытывает сожаления, что у него такой бардак; потом понимает, что его новый знакомый этот бардак точно не увидит, и оно к лучшему. Можно спокойно скинуть вещи с дивана куда-нибудь на стул, бутылки со стола спешно смахнуть и закрыть шкаф с торчащей из него одеждой. — У тебя уютно, — замечает Джису, передвигаясь по квартире держа Джонхана за руку. Тот удивленно смотрит на парня. — Ты же ничего не видишь. Или это вынужденная вежливость? Ему такого даром не нужно, но тут он уж язык прикусывает. Кажется, и без того за день сказал много лишнего — теперь ближайшую неделю будет помнить и корить себя. Джису его руку отпускает неуверенно, когда присаживается на край дивана. Немного ерзает, вздыхает, а потом как-то вымученно улыбается. — Зрение не единственный орган чувств. Джонхан, конечно, читал о людях, потерявших один орган чувств. Другие, обычно, начинают работать в разы лучше и все такое, но оценивать обстановку в квартире без зрения… Юн этого не понимает и уверен, что не поймет. Он-то, конечно, привык больше на зрение полагаться. — И давно ты… — С рождения. — Вау. — Не то слово. — Кофе будешь? — А можно чай? — Можно. Заваривая чай, Джонхан внезапно задумывается. Вот Джису выглядит таким спокойным и даже дружелюбным, а ведь он в абсолютно ненормальной ситуации, от которой Джонхан бы уже действительно в истерику впал. А еще у Джису украли деньги и телефон, что для него, наверное, сильный удар, если только он не сын местного олигарха. Но такие обычно на метро не ездят ради работы. Да, вот есть слепой Джису, а есть зрячий Юн. У которого есть работа, немного денег, ненормальные друзья и зрение. У него, кажется, хоть немного больше есть, чем у Джису. Тем не менее, именно Юн каждое утро проклинает свою жизнь; именно Юн срывает злобу на других, именно он напивается в каждый свой день рождения до потери сознания только потому, что неизбежное взросление видится ему чем-то страшным и ассоциирующимся с запахом нафталина, лекарств и краски для волос — седину закрашивать. Тяжело жить без определенной цели жизни и планов на будущее кроме «не умереть до понедельника», «не умереть до пятницы», а иногда — ради разнообразия, — «дожить до двадцати пяти лет хотя бы». Интересно, есть ли какие-то планы или мечты у Джису? Будет очень стыдно, если даже у него — да, в то время как у Джонхана — никчемная пустота в жизни, груди и графе «смысл занимать чье-то место». — Кажется, вода закипела, — раздается в тесной кухне, и Юн вздрагивает — слишком погрузился в мысли и не заметил подошедшего Джису. — Ты прав. Джису чай пьет маленькими глотками и прикрыв глаза — очки его Джонхан попросил снять. У Джису, на самом деле, глаза красивые: у них разрез необычный такой, и ресницы изящно обрамляют. Только эта белесая пелена все портит. Джонхан сначала пораженно вздыхает, когда видит глаза Джису, а потом трижды просит прощения за свою реакцию. На что получает в улыбке «да я привык». У Джису есть все оправдания для глубокой депрессии или апатии, но вместо этого он улыбается, сидя на чужой кухне. А вот какие оправдания есть у Джонхана? Ссора старая с родителями, идиот-начальник или неумение идти по жизни как все нормальные люди? У него, Джонхана, оправданий нет никиках, но почему-то именно он проклинает по утрам всех и каждого, именно он ненавидит посетителей ресторана и именно он иногда плачет под шум включенной воды в душе. Джису допивает и отставляет чашку. Джонхан думает, что ему стоит предложить нормальный ужин. — А ты не боишься, что маньяком окажусь именно я? — уточняет в какой-то момент Шуа. — Я поблагодарю тебя, если это так, — меланхолично отзывается не отрекшийся от грустных мыслей Юн. — Все плохо, да? У Джису в голосе, неожиданно, заботы больше, чем у кого-либо из знакомых Джонхана и у родителей его — тоже. Даже глаза щиплет от такой несправедливости. А Джонхан правда очень устал. Он позволяет себе всхлип, другой. И через пару минут уже рассказывает Джису, как его все задолбало. Эгоистично вываливает на малознакомого человека свою боль, свою тоску, свои мысли по поводу собственного существования — жизнью даже не назовешь! Плачет в чужое плечо, а самому хочется заткнуться и не открывать больше рот до самой смерти. У Джису наверняка есть проблемы свои и выслушивать о чужих ему однозначно неприятно. Будет справедливо, если он скажет что-нибудь вроде «да ты просто избалованный» или «многие люди живут хуже тебя». Это будет правда достаточно справедливо, Джонхан к такому ответу даже внутренне готов. Возможно, он его жаждет услышать. Возможно, конечно, что боится озвучивания собственных самоупреков. Но Джису слишком удивительный. Потому что у него слова другие и мнение — тоже. — Мне очень жаль тебя. Я не умею успокаивать людей и мне тебя, наверное, не понять. Но, может, тебе нужно найти хобби по душе или любящую девушку… У Джонхана хобби — самому себе мозг насиловать, а еще: — Я гей. И уж тут-то услышать «фу» абсолютно нормально, но нет, Джису, чтоб тебя. Ты Иисус или просто святой? — Тогда тебе нужно найти любящего парня. Для Джонхана все это — как удар в солнечное сплетение, и ему реально не хватает воздуха. За двадцать три года на свое «я гей» он слышал лишь «передумаешь», «это у тебя подростковое», «ты просто девушку хорошую не встретил» и кучу подобного стереотипного дерьма, от которого скулы сводит. — Слепой, не гомофоб и выслушивающий сопли незнакомца. Кто ты такой, Хон Джису? Но Джонхану немного лучше. То ли потому, что выговорился, то ли у Джису какая-то энергетика, или как это называется, целительная: лечит души всяких Юн Джонханов с нетрадиционной ориентацией и кучей загонов в комплекте. Ему бы такого друга лет десять назад — может, не был бы сейчас человекообразной амебой с тусклым взглядом и алкоголем вместо крови. — Мама говорит, что я — хороший человек. — Твоя мама права. — Просто не обращай внимания на эти слова. И задумайся, так ли тебе нужны люди, заставляющие тебя страдать. Жизнь дана, чтобы ее проживать, а не тратить на самотерзания и клетку общественного мнения. У Джонхана единственная клетка, наверное, та, которую он сам себе построил. Но не спорит. С Джису спорить что-то не хочется. Его хочется слушать, потому что он говорит нечто очень странное, но такое сладкое и теплое, что в это верить хочется. — Беру свои слова назад, Юн Джонхан. — О чем ты? Джису, наконец, глаза открывает — словно на самом деле не слеп, а пелена лишь линзы. Закусывает губу, отпускает, облизывает. На выдохе выдает: — У тебя не отвратительный характер и ты мог бы мне понравиться. — Вау. Это комплимент? — Да. От этой странной улыбки правда как-то тепло и уютно. Вау, уют можно ощущать не только визуально? Это чувствовал Джису, когда зашел в его квартиру? Странное чувство, но какое тягучее, какое приятное. Как растопленная карамель в кофе или что-то вроде того. Юн в красивых сравнениях не силен, но сейчас в его кухне такая атмосфера царит, что хочется изрекать глубокомысленные вещи или цитировать великих поэтов. Юн когда-то читал, что физически и физиологически ограниченные чем-то люди зачастую особенные — вот Хон Джису в число таких особенных точно входит. У Джонхана звонит телефон. Если это Сынчоль, то ему конец — не то время выбрал. Но номер незнакомый, поэтому Юн отвечает и быстро передает телефон Джису. Это, скорее всего, номер его начальницы, которой они набирали по дороге до квартиры Юна. Сейчас Джису сообщит ей адрес, она его заберет, и останется Джонхан опять абсолютно один в захламленной квартире. Будет смотреть до середины ночи скучные фильмы и слушать надоевшие треки, потом до утра не сможет уснуть, на работу пойдет еще более злым. И точно уж не столкнется с удивительным человеком, и кофе на последнюю белую рубашку не прольет. Потому что всякие Хон Джису пачками на дороге точно не валяются. — …Он предложил переночевать у него, и я согласился, — тем временем доносится от Джису. И разговор прерывается. А Юн не может от парня оторвать взгляд. Волосы у него, кстати, все же розовые — это выглядит в меру мило и красиво. Ему идет. А Джонхан давно не был в салоне, у него темные корни отрастают уже. Внезапно начинает распирать от желания убрать в квартире. И обновить гардероб. И подстричься, и покраситься нормально. И жизнь свою хоть немного изменить, потому что какого черта даже слепой Джошуа с забавным акцентом именно проживает свою жизнь, пока зрячий Джонхан ее пропивает? — Ты же не против, что я ей так ответил? Определенно не против. Определенно лишь рад. — Я благодарен, что этой ночью буду спать не один. В смысле, не буду в одиночестве. И еще Юн впервые за несколько месяцев смеется по настоящему счастливо; так, что щеки болят и губы с непривычки — тоже. Ему внезапно очень хорошо-хорошо, совсем не как утром. А на часах неожиданно за полночь, и такое начало нового дня парня более чем устраивает. А потом все становится с ног на голову, и перемешивается, и Джонхан как в калейдоскопе — от обилия взрывов цветов перед глазами кружится голова, и сердце замирает, и дыхание спирает. Джису целует его в щеку, потом перемещается в уголок губ. Касается собственными его, руками обнимает за шею. А дыхание у него пахнет теплым молоком и немного мятой, и это такое странное смешение, что с толка сбивает. Джонхану ситуация кажется какой-то нереалистичной, как в дораме или манхве. Но у Джису мягкие горячие губы и очень нежные поцелуи, и его длинные ресницы щекочут щеки Джонхана, вызывая улыбку. Может быть, нужно оттолкнуть — аккуратно, чтобы не обидеть, не ранить. И поинтересоваться, с чего такое поведение. Это все сильно смущает — сумбурностью, абсурдностью. Но Джису, наверное, все сам понимает, потому что отрывается от губ Джонхана; трет собственные тыльной стороной ладони, отходит на пару шагов назад — чуть не падает, цепляясь за что-то. Юн едва успевает поймать за руку и прижать к себе. У него щеки, наверное, такие же красные, как у Джису. Он их аккуратно пальцами трогает и думает, что, вероятно, скоро загорится. А Джису как-то хмурится, и вновь кусает губы, и опять в стороны отворачивается. Джонхан бы сказал, что отводит взгляд, но слепому это явно без надобности. — Прости, — выдыхает Джису. — Ты слишком напомнил мне мою первую любовь. Прости. А ответить на это нечего. Никаких мыслей. Пустота. Вечно у Юн Джонхана в груди пустота, хотя в этот раз какая-то другая — еще болезненнее. — Кажется, в этой квартире гетеросексуалов не осталось, — как-то натянуто фыркает Юн. И роль домашнего психолога примеряет на себя. — Не хочешь обсудить? И Джису рассказывает. Рассказывает историю о мальчике, влюбившемся в своего друга, который отверг его чувства, сбежал в другой город и оборвал всю связь. Который растоптал чувства нещадно и тем самым ранил на тот момент слишком юного, слишком неопытного Джису. Джису описывает его голос, его кожу, его волосы, и характера тоже, и привычки… Такой портрет словами рисует, что Юн вполне может представить этого похитителя сердца. Чем он на Юна похож — непонятно, но у Джису в голосе сплошь страдание, скрытая мольба и куча комплексов за стеклами темных очков. Помогающий другим, он не может помочь себе. Он молится за здоровье друзей и родных, он половину зарплаты тратит на благотворительность, он, в конце-концов, в чужих кухнях спасает чьи-то души. А сам медленно погибает, скрывая все за улыбкой и наполненным теплом голос. — Я где-то читал, что больше двух случайностей уже закономерность или судьба, — осторожно произносит Джонхан в конце монолога. — У нас, кажется, случайностей ровно две? Я не люблю закономерности, но слово «Судьба» звучит красиво. — Ты в курсе, что это звучит двусмысленно? — Нет. На часах за полночь, я целуюсь с незнакомым слепым парнем и не хочу ни о чем таком думать. Просто дай мне свой номер и смирись, что в твоей жизни появится самый невыносимый человек на свете. — Я… Не против. Это решение, наверное, самое странное за всю жизнь Юн Джонхана. И ненормальное — как он сам, — и может поспешное. Но впервые за последние несколько лет утром он улыбается и, кажется, учится любить эту жизнь.