Если бы было можно, я бы поменялся с ним местами

Скорее всего, чтобы все окончательно осознать, Бакугоу нужно было пройти через все то дерьмо, через которое он проходил сейчас. Но не один. Втянул в него Тодороки и Мидорию. Последний, к слову, сейчас находился в госпитале, где ему всеми силами пытались зашить порванный бок, из которого на операционный стол натекла уже приличная лужа крови. Бакугоу и Тодороки не позволили пройти внутрь, но была возможность следить за всем через толстое стекло в соседней комнате. А от этого было не легче. От одного вида Мидории, подключенного ко всем этим трубкам и аппаратам, в перепачканной кровью и гарью одежде и с разорванным боком, Бакугоу хотелось удавиться. А Тодороки хотелось удавить его. Хоть он и любил этого взрывного ублюдка не меньше, чем Мидорию. Писк приборов давил на мозг и разрывал тишину, словно окутавшую небольшую комнату, примыкавшую к операционной. Врачи с той стороны не могли видеть и слышать Бакугоу и Тодороки. Они даже не подозревали об их присутствии, борясь за жизнь того, кого называли всемирным героем. Мидория давно и по праву занимал это место, а Тодороки и Бакугоу пристроились за ним. Деку действительно стал достаточно силен, чтобы справиться со всем. А в этот раз не справился. Не успел, насадившись правым боком на железную балку, торчавшую из обвалившегося куска бетонного здания. Операция длилась уже четвертый час. Мидория тяжело дышал через маску, его ресницы слегка подрагивали. Тодороки и Бакугоу сидели друг напротив друга. Первый — уткнувшись лбом в сцепленные «замком» пальцы, второй — откинувшись головой на холодную стену. Никто из них заговаривать даже не собирался, потому что сказать было нечего. Бакугоу сжирал себя изнутри, готовый взорваться к чертям собачьим, а Шото сдерживал себя от того, чтобы не спалить здесь все нахрен. И в первую очередь этого блондинистого ублюдка. Первым не выдержал Кацуки. — Блять, не молчи, половинчатый! — прорычал он тихо, но достаточно для того, чтобы его услышали. Тодороки дернулся, как от пущенного по телу тока, и посмотрел на напарника из-под упавшей челки. И Бакугоу впервые в жизни испуганно сглотнул, разглядывая огонь ярости в разноцветных глазах. Черты лица Шото от злости обострились. Он стал похож на пугающую хищную птицу. Таким его увидеть можно было крайне редко. Раньше такое случалось, лишь когда Старатель оставался с сыном слишком долго наедине. — Лучше молчи, Бакугоу, или я убью тебя! — глухо выдавил из себя Тодороки. Но Кацуки знал, что не убьет. И сейчас чертовски сожалел об этом. Потому что Шото любит их обоих: и его, и Деку. Как и Деку любит Шото и Кацуки в равной степени. А вот сам Бакугоу, блять, не любит никого. Точнее, он думал так, что ему никто нахрен не нужен. А теперь он готов был сдохнуть, если это поможет вытащить Мидорию с того света, куда беловолосый сам же его и загнал. — Ты, блять, знаешь, ублюдок, что я сдох бы вместо него, если бы это могло спасти ему жизнь, — признался Бакугоу, не сводя взгляда с яростного выражения лица сына Старателя. — Но сейчас там он, не ты, — заметил Шото рычащим голосом, бросая короткий взгляд на опутанного трубками и окруженного людьми бессознательного Деку. Кровь с операционного стола капля за каплей падала на пол. — Он сильнейший. Ты думаешь, что он не смог бы спасти тех людей и не подставиться сам? С его-то скоростью. Тебе в голову не приходило, что он сделал это намеренно? Приходило. Бакугоу думал об этом еще тогда, когда увидел момент падения Деку через экран телевизора. Он запросто смог бы спастись, но не стал. А в следующее мгновение металлическая балка пробила его бок, и кровь забрызгала камеру оператора. После этого эфир прервался, а тысячи людей остались наедине с полной безвестностью о том, что случилось с их символом надежды. — Сука! — выругался Бакугоу, так и не научившийся не сквернословить, сколько бы Деку ни боролся с ним по этому поводу. — Не нужно, блять, говорить мне об этом! До меня дошло, что я мудак. Доволен, половинчатый ублюдок? Тодороки посмотрел на него неожиданно устало, так, будто Бакугоу ему смертельно надоел. От этого внезапно похолодевшего взгляда Кацуки передернуло. — Только то, что я люблю тебя не меньше, чем его, мешает мне набить тебе морду, — заметил он тихо, отворачиваясь. Бакугоу же порывисто вскочил со своего места и рванул к Шото, хватая того за грудки и встряхивая. В его глазах стояли непривычные и злые слезы. Бакугоу до крови кусал губы. Алая дорожка бежала по подбородку. — Так ударь, черт бы тебя подрал! — выкрикнул он. — Ударь, блять, ударь! Это я загнал его туда, я и никто другой! Я заслужил! Так возьми и сделай! Не надо жалеть меня и строить из себя хер пойми кого! Бей! И Тодороки ударил. Не потому, что Бакугоу действительно заслужил, а потому лишь, что им обоим это было сейчас нужно, чтобы не сломаться к чертовой матери. Они всегда были слишком разными, полными противоположностями. Редко сходились во мнениях и взглядах. Бакугоу был слишком взрывным и горячим, заводился с пол-оборота, злился и рычал, Тодороки же было трудно вывести из себя. И Деку всегда уравновешивал их. Он всегда знал, что сказать или сделать, чтобы успокоить Кацуки или свести на нет весь лед Шото. И без него они ломались. Потому что не знали, как нормально вести себя друг с другом. Потому что одного душила вина, раздирая изнутри похлеще охотничьих псов, а второго убивал страх. Поэтому Тодороки бил и бил, сдирая костяшки до крови, сжимая плечо Бакугоу, впечатав его в стену. А тот даже не пытался сопротивляться. Висел послушной куклой, сцепив зубы, и принимал удар за ударом. Принимал чужую злость, в надежде уменьшить собственную сжирающую его вину. Он лишь хрипел, выпуская воздух сквозь сломанный нос. Тогда чужой кулак замер в нескольких сантиметрах от его лица, Бакугоу приоткрыл глаза, словно сквозь кровавую дымку смотря в лицо нависшему над ним Тодороки. Сын Старателя дрожал с головы до пят, а щеки его чертили прозрачные дорожки слез. Он плакал беззвучно, после чего безвольно упал на колени, смотря на разбитые костяшки левой руки, и закричал. Так же беззвучно, лишь открыв рот и сжав руки в кулаки. Бакугоу опустился на пол вместе с ним, прислонившись спиной к стоящему в комнате дивану. Запрокинул голову и закрыл глаза. Все равно кровавая муть перед глазами. Минуты снова потянулись в тишине. Бакугоу слизывал кровь с разбитых губ, а Тодороки трясся от страха и адреналина, вызванного выбросом ярости. После чего разомкнул соленые от слез губы и тихо выдохнул: — Прости меня. Бакугоу фыркнул, скривившись от боли. — Заслужено, — протянул он, а после серьезнее уже добавил: — Ты ведь знаешь, я бы с радостью поменялся с ним местами, если бы было нужно. Тодороки впервые поднял голову, смотря покрасневшими глазами. — Я знаю, — заверил он. — Я тоже. Из операционной все еще доносились писк приборов и тихие голоса врачей. Несколькими часами ранее Кацуки был просто чертовски зол. Хотя, ничего удивительного. Это его обычное состояние. Только вот в этот раз все было куда хуже. Он просто бесился, рвал и метал. А все потому, что чертов задрот Деку все еще не вернулся со своего задания, которое он взял вместо Кацуки, поскольку тот не успевал уложиться в срок со своим предыдущим. Враг был пустяковым, особенно для кого-то, уровня чертового Деку, но тот все равно слишком уж задерживался. Они с Тодороки ждали его вот уже третий день. И если половинчатый ублюдок не показывал, что его тоже раздирает волнение, то Кацуки просто буквально взрывался. И прикрывал все это злостью на всякую непонятную хрень. В частности, на свое предыдущее задание и злодея, который ему попался. Тодороки делал вид, что он верит всему этому спектаклю одного актера. Когда дверь их квартиры открылась с тихим скрипом, и раздалось «Я дома!» таким знакомым голосом, оба сорвались с места, выскакивая в коридор. Деку стоял в дверном проеме, слегка подкопченный, в порванной одежде и с ссадиной на щеке, но до безумия счастливый. — Привет, — так улыбаться, наверное, мог только Изуку. Его глаза тоже улыбались. Тодороки порывисто подошел к нему и притянул к себе, зарываясь пальцами в растрепанные и мягкие волосы, целуя в макушку, а потом коротко накрывая чужие губы своими. Бакугоу от бурных приветствий отказался. Не любил он всю эту сопливую хрень. — Тебя где, твою мать, носило, хренов Деку? — вместо приветствия прорычал Каччан. Мидорию редко можно было теперь запугать этими криками. Он лишь лукаво улыбнулся, смотря на Кацуки так, словно бы читал его. — Каччан, а ты волновался? — спросил он с доброй издевкой. — Правда? Это очень мило. Наверное, в Кацуки накопилось слишком много всего, потому что его впервые взорвало так сильно. Он схватил Деку за ворот костюма и впечатал в стену так, что та пошла трещинами, а по подбородку Изуку стекла кровь. — Никто, блять, не волновался, хренов Деку! — прорычал он в лицо ничего не понимающему Изуку. — Да я вообще проклял тот день, когда решил с тобой связаться, ублюдок! Лучше бы тебя в моей жизни вообще не было, задрот! Потому что ты просто надоедливый кусок дерьма, который путается под ногами и выводит из себя! Лучше бы ты сдох, Деку! Лицо Мидории побелело, словно бы вся кровь разом отлила от него. У него затряслись губы. Он хотел что-то сказать, спросить, но слова застряли в горле. Лишь большие глаза наполнились слезами, которые Кацуки терпеть не мог. Поэтому он выпустил ворот Мидории из пальцев, из-за чего тот без сил съехал на пол, и покинул квартиру, хлопнув дверью так, что со стены рухнула картина. Мидория и Тодороки остались одни. После этого Кацуки долго бесцельно слонялся по городу, не думая ни о чем. Люди провожали его взглядами, потому что узнавали. Некоторые особо смелые пытались попросить автограф или фото, но одного взгляда хватало, чтобы ряды желающих резко поредели до нуля. А потом был тот злосчастный репортаж. На большом экране было видно улыбающееся лицо Изуку. Казалось бы, что он улыбается привычно, но Бакугоу слишком давно его знал, чтобы заметить горькую складку у губ и потухшие глаза. А ведь когда Деку улыбался искренне, даже его глаза светились. Герой номер один вещал что-то о своей миссии, о спасении каких-то людей из здания, захваченного злодеями. Затем послышался хруст, и кусок бетона, на котором стояли сам Деку и еще несколько человек, включавших репортера, оператора и двоих спасенных детей, провалился. Деку, как истинный герой, среагировал мгновенно, ногами и руками вытолкнув падающих людей на еще один выступ бетона, а сам рухнул вниз, расставив руки в стороны. Еще один хруст, и короткий крик Деку. Кровь, заляпавшая камеру, и последнее, что увидел мир в целом и Бакугоу в частности, был продырявленный стальной балкой насквозь Деку. И сьемка прекратилась. В больницу Бакугоу и Тодороки прибежали одновременно. Над входом в операционную наконец потухла лампочка, и вышел врач. — Что с ним? — спросил он, искоса поглядывая на избитого Бакугоу. — Плевать на меня, — процедил тот в ответ. — Что с ним? Мужчина пожал плечами и тяжело вздохнул. На его халате были отчетливо видны разводы крови. Крови Деку. — Жить он будет, — начал он с самого главного. — Но на его восстановление уйдет много времени. Мы извлекли балку, зашили все поврежденные участки и привлекли всех с причудой исцеления, чтобы восстановить поврежденные ткани и органы. Он потерял много крови, поэтому ему необходимо переливание. Это все, что я могу пока вам сказать. — Сколько займет восстановление, и сможет ли он потом вернуться…? — спросил Тодороки, стараясь скрыть дрожь в голосе. До конца вопрос он не договорил, но доктор понял и сам. Посмотрел через плечо на операционную. — Он нужен миру, поэтому мы сделаем все возможное, чтобы он смог вернуться. Многое будет зависеть от него самого. После чего он удалился. А для Тодороки и Бакугоу начались долгие и мучительные дни и недели в ожидании хотя бы чего-то. Потому что к Деку их не пускали. Он находился в закрытой палате, куда не позволялось входить никому, кроме докторов. Общественность хотела знать, что случилось с героем. Репортеры стояли у дверей больницы день и ночь. Люди толпами вываливали на улицы. Деку любили так же, как и Всесильного. Его почитали и боготворили. Он был солнцем, которое не должно было погаснуть еще очень долго. И Бакугоу по собственной глупости мог его погасить. Своими руками. О том, что Деку пришел в себя всего спустя неделю после операции, не знал никто. Бакугоу и Тодороки пустили к нему лишь еще через три. Только потому, что Деку сам попросил их позвать. Тодороки влетел в палату первым, бросаясь к немного бледному, но выглядящему лучше, чем ожидалось, Мидории. Тот мягко улыбнулся, позволяя Шото сесть рядом с ним на кровати и притянуть к себе. Тодороки осторожно держал в ладонях любимое лицо и иступлено целовал, зарывшись пальцами в волосы. Он что-то шептал горячо и виновато и целовал, целовал, целовал. Мидория лишь тихо посмеивался, обняв трясущегося от облегчения парня и поглаживая его по спине. Бакугоу же стоял в проеме двери, не решаясь даже переступить порог палаты. Он не думал, что у него есть право быть здесь. Быть рядом с Деку. Дышать с ним одним воздухом. Но Мидория словно бы услышал его мысли, потому что его взгляд устремился поверх плеча Шото на Кацуки. Тот дрогнул. Боялся того, что может случиться. И остолбенел, когда Мидория протянул к нему тонкие и жилистые руки, улыбаясь тепло и искренне. — Иди сюда, — позвал он тихо, но Бакугоу услышал. И все? «Иди сюда». Вот так вот просто? Бакугоу, конечно, знал, что Деку доверчивый и слишком добрый идиот, но чтобы настолько… Он ведь не мог так просто простить сказанные тогда от злости и сносившего крышу беспокойства слова! Не мог, черт бы его побрал! У него тогда даже лицо побелело! Так какого хера сейчас эта дебильная улыбочка? — Какое, к черту, «иди сюда», чертов Деку? — прорычал Каччан. — Блять, какого…? Почему ты не злишься? Твою мать, я не понимаю! Ты должен злиться, орать, выгнать меня на хуй из этой чертовой палаты! Сделать, сука, хоть что-нибудь! Ты не можешь так просто простить, чертов задрот! Ведь это я тебя сюда загнал! Это моя, блять, вина, ты понимаешь? Моя! — Каччан, — привычно произнесенное Деку имя сейчас резало слух и сердце. — Иди сюда. И снова так мягко, ласково, будто с диким зверем разговаривает. И Кацуки, будь он проклят, сделал шаг вперед. Потом еще, и еще. Оказался у постели Деку, смотря на него сверху вниз. В глазах Бакугоу стояли слезы, которые он ненавидел больше всего. Но сейчас не мог сдержать. Потому что он был кругом виноват, понимал это и признавал. — Каччан, скажи это, — попросил Изуку, прикасаясь к сжатой в кулак ладони Бакугоу. Тот сжал ее так сильно, что между пальцами потекла кровь. Пояснять, что именно сказать, было не нужно. Кацуки знал и так. То, что он боялся, но должен был сказать уже давно. — Я люблю тебя! Я, блять, действительно тебя люблю! Изуку снова улыбнулся. Солнечно и тепло. Так, как было привычно. И его глаза светились. После чего он протянул руки, обнимая Бакугоу за шею и притягивая к себе. Тот подчинился, едва не становясь на колени перед больничной кроватью, и поцеловал Деку. Не типично по-бакуговски, с напором, кусая губы и слизывая выступающую кровь, а осторожно, будто любое движение могло разбить Мидорию на куски. Сильные пальцы зарылись в мягкие зеленые волосы, поглаживая и массируя. Кацуки облизывал мягкие губы Изуку, раздвигая их и проникая языком в его горячий рот, сплетаясь с его языком, слегка оттягивая и покусывая самый кончик, лаская нёбо и проводя по ровным зубам. Осознание того, что Мидория живой, дышащий, теплый и родной в его руках, подкашивало и выбивало из колеи. — Я тоже тебя люблю, — выдохнул Деку, разрывая поцелуй и прикасаясь лбом ко лбу. Такой детский и невинный жест. Как раз в его стиле. Сбоку лишь фыркнул Тодороки, про которого все забыли. — Вы здесь, вообще-то, не одни, — напомнил он. Деку тотчас же повернулся к нему, коротко клюнув в губы. — Тебя я тоже люблю, — заверил он. — И я тебя, — мурлыкнул Шото и повернулся к Бакугоу, смотря на него выжидающе. Тот скривился и отшатнулся. — Иди к черту, — выругался он. — Не буду я тебе этого говорить. — Ну, хоть что-то не меняется, — усмехнулся сын Старателя, обнимая обоих самых дорогих для себя людей. Бакугоу ворчал, как престарелая бабулька, а Мидория заливисто смеялся. Пусть все тело и болело адски, но ему было не привыкать. К тому же, он действительно был счастлив. — Не смей умирать, чертов задрот Деку, — прорычал Бакугоу прямо в покрасневшие губы и поцеловал Изуку в очередной раз, обвивая рукой его талию и прижимая ближе к себе. Осторожно, бережно. Боясь навредить снова. Тодороки же прижался губами к беззащитной шее, горячими руками прикасаясь к заживающим шрамам на боку. Тепло проникало внутрь Мидории и разливалось через кровь по всему телу. Боль слабела. Все же, Изуку любит их обоих. Чтобы они ему ни сделали, он не перестанет любить их. Они же будут любить его в ответ. Просто потому, что это Деку. С ним иначе нельзя.