Very simple

      Мне шесть, моя мама забыла меня на парковке у торгового центра, по скольку думала, что я сяду в машину сама. Думаю, она волновалась. По крайней мере, я надеюсь на это. Она найдет меня, спустя несколько часов, сидящей на автобусной остановке. Я плакала. Думаю, я боялась, что она сделала это специально.       Мне восемь, мой отец уходит от нас. Я не знаю, вернётся ли он. Мама говорит, что так будет лучше для меня. Я верю ей, но я снова плачу.       Мне десять и больше всего, я мечтаю, о настоящей подруге. Я не уверена, что я знаю, какими они должны быть, но мои подруги закрыли меня в туалете, забрав мой рюкзак. Возможно, они были чужими подругами. Я стараюсь не плакать.       Мне все ещё десять, и сегодня, мой день рождения. Мой папа прислал мне открытку, это мой лучший подарок. Вообще-то, он присылает ее каждый день рождения, но дело в том, что моя мама ничего мне не подарила. Я не понимаю.       Мне тринадцать, и моя мама отправила меня в лагерь для девочек с трудным поведением. Она спросила , хочу ли я этого. Я не хотела. Я собираю вещи. Я все ещё не понимаю.       Мне четырнадцать, и мне не кажется, что я не такая красивая, как другие девочки, которых я вижу. Мама сказала, что возможно, так и есть. Я злюсь.       Мне пятнадцать, и моя мама "встретила кого-то совершенно особенного", третьего по счету. Мы переехали к нему. Чуть позже, я узнаю , что они ждут ребенка, ещё позднее, что это близнецы. Он отвратителен. Я зла, как никогда прежде.       Мне семнадцать. Список вещей, к которым я не испытываю ненависти, ничтожно мал. Я новенькая. Я уже ненавижу эту школу. Возможно я разрушу свою жизнь. Я чувствую себя пустой. Я в ярости.       Мне семнадцать. Думаю, я смогла бы полюбить его, типа по настоящему полюбить. Я пока не уверена, знает ли он что-то кроме "ладно, да, нет", но он определенно нужен мне, даже больше, чем подруга, скорее всего, даже больше чем нормальная семья. Я хочу злиться, но не выходит.       Мне все ещё семнадцать и я вломилась в чужой дом, пью чужой алкоголь и слушаю чужую пластинку. Я больше не чувствую себя одиноко. Я чувствую себя нужной. Мы танцуем. Думаю, я хочу его поцеловать. Я почти счастлива.       Меня зовут Алисса, мне семнадцать. А ему уже нет. Все снова становится таким простым. Все превращается в ничто. В голове проигрывается тысяча невозможных сценариев, по которым мы не успели сыграть нашу жизнь. Пляж вытягивается, как чей-то язык. Все становится плоским, словно я попала в дерьмовую компьютерную игру. Единственным, что олицетворяло мою никчемную натуру и жизнь, стал Джеймс. Убегающий по пляжу, в гавайской рубашке Джеймс. Мой грёбаный Джеймс. Я абсолютно бесполезна. Я кричу. Я изо всех сил стараюсь вспомнить, как меня зовут и сколько мне лет. Я здесь. Я рядом. У меня есть пять минут. Пять минут на то, чему я хотела бы посвятить всю свою жизнь. Мне больно. - Джеймс, - ты открываешь глаза, - если бы в тебя не попали четыре раза, клянусь, я убила бы тебя сама. - ‎Ладно, - ты хочешь улыбнуться, я снова думаю, что ты самая совершенная ошибка из тех, что мне доводилось делать, - расценю это, как то, что ты очень рада меня видеть. - У нас есть пять минут, а за ними ничего. Мы в дерьме, Джеймс. Мое сердце отсчитывает каждую секунду, бешено колотясь. Пять минут, пять минут, пять минут. - Алисса, - я киваю, в знак того, что я слушаю тебя, - я не уверен, как называется то, что я делал до встречи с тобой, но я точно уверен, что то, что я делал вместе с тобой, можно назвать жизнью. Грёбаный, грёбаный, грёбаный Джеймс. Я плачу, я снова, блядь, плачу. - Джеймс? - ‎Да? - ‎Ты знаешь, что это было самой длинной фразой из всех, что я от тебя слышала, - ты не сразу понимаешь, что я имею ввиду, но когда понимаешь, мы начинаем смеяться, как будто нас не ждёт вечная разлука, как будто мы снова в кафе, и ты спрашиваешь меня, буду ли я картошку с горчицей, как будто мы снова те же Джеймс и Алисса, какими мы были несколько дней назад. Ебаное как будто. - ‎Что будем делать? - я не, знаю, я правда не знаю, я пожимаю плечами, - может обнимемся? - да, Джеймс, это определенно то, чему стоит уделить время. - ‎Ага, давай. Я встаю со стула, на котором я сижу рядом с твоей больничной койкой. Я так близко к тебе, что я слышу твой болезненный хрип. Не плачь, не плачь, не смей плакать. Я вдруг думаю, странно, что ты не впал в кому или типа того, в тебя ведь попали четыре раза. Ты бежал, но потом ты повернулся, может ты хотел сдаться, может ты хотел крикнуть мне что-то? Их это не особенно интересовало. И они стреляли в тебя, и попали, четыре ебучих раза. Я сажусь обратно и беру тебя за руку. Твоя рука дрожит. - Кровь. - ‎Ч-чего? - я пытаюсь понять, что ты имеешь ввиду. - ‎Я запачкал твоё платье своей кровью, - ты виновато улыбнулся и твоя рука стала дрожать ещё сильнее. - Круто, не буду его стирать, - я не замечаю, как твоя дрожь передается мне, мой голос становится таким тихим и дребезжащим, я крепче сжимаю твою руку и улыбаюсь тебе. Это все, что я могу. Я слежу за твоими глазами, которые в свою очередь следят за чем-то за моей спиной. Нет, блядь, нет, нет нет! - ‎А-алисса... - но я уже понимаю, что ты хочешь сказать мне. Я оборачиваюсь, и вижу военного, который уже открывает дверь в палату. И это вдруг становится очень сложным. Ты, я и пять минут, которые уже прошли. Я не собиралась вести себя так. Я собиралась невозмутимо поцеловать тебя в лоб и выйти отсюда, пообещав ждать тебя, но что-то идёт не так, что-то обрывается и переворачивается, и я мечусь по палате, как загнанный зверь, пытаясь спрятаться в любом углу от военных, которых теперь уже двое, а теперь уже трое. Я кричу, кусаюсь, матерюсь, я пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь вырваться. Я слышу, что ты кричишь мое имя и это будет последним, о чем я подумаю — прежде, я никогда не слышала, чтоб ты кричал. *** Так происходит, когда мне нужно прилечь, и хотя сейчас, я вижу обшарпанный жёлтый, вместо голубого или серого, я снова чувствую, что плавлюсь. Мне двадцать один. Я улыбаюсь. Я далеко. Я так далеко, что лица из прошлого, начинают рябить в моей памяти, как изображение сломанного телевизора. Сейчас, лёжа на скрипучей кровати, в дешёвом мотеле, и слушая ящик, который рассказывает, о сбежавшем преступнике, четыре года назад, совершившем ряд дерзких преступлений, я снова думаю, что скоро, все станет простым. "Видела тебя на скейте, дерьмо", "отъебись". Я слышу это так чётко, что я улыбаюсь. Я счастлива. Я абсолютно, мать вашу, счастлива. 13:45.

***

И все наконец станет по настоящему простым, когда в неприметный форд, стоящий у полу-заброшенного причала, в 14:00, с ничем неприметной девушкой в салоне, за руль сядет высокий, худощавый парень и машина неспеша поедет: - Ремни? - ‎Нахуй ремни.