Медвежуть

С каждым днём Баки вновь привыкал пользоваться обеими руками, иногда надолго зависая, разглядывая железные пальцы, внимательно наблюдал, как сдвигаются, меняясь, пластинки, стоило ему выпустить когти. Ох, эти когти. Баки каждый раз счастливо жмурился, вспоминая остро отточенные блестящие лезвия, способные дубовое полено превратить в щепу всего за несколько взмахов, он знал, он пробовал, спрятавшись от Брока в дальнем углу пока ещё не вспаханного огорода, и экспериментировал с возможностями новой конечности, аккуратно, чтобы не сломать, не повредить, но иногда входя в раж или бессовестно балуясь. Брока в итоге он отстранил от работы по дому полностью, двумя руками всё ладилось быстрее и чётче. Пусть Баки и не умел готовить что-то замысловатое, сложное, но с кашей и блинами по утрам управиться мог, как и к вечеру запечь загодя замаринованное в травках мясо. К корове, правда, первые разы он боялся подходить. Матушка всегда гоняла его из хлева, мол, не мужское это дело — за вымя дёргать, пусть лучше дров нарубит или воды натаскает, но Баки был упёртым и очень уж любопытным. Брок громко смеялся, наблюдая за первыми попытками наречённого бочком подобраться к корове, выставив ведро вперёд, будто щит, за тем, как он мостился на узкой скамеечке, готовый в любой момент отскочить в сторону, но Марта лишь флегматично жевала сено и косила глазом на незадачливого кота. Уже позже Баки со всеми нашёл общий язык. С Мартой он разговаривал, рассказывал, как прошёл день, что ему снилось за ночь, курам пел какие-то смешные детские песенки, мурчал как-то по-особому, и разбегающиеся от Брока цыплята ходили за довольным котом след в след, будто за большой пушистой мамашей. А вот с козой всё было не так просто. Курта была упрямой и шибко умной тварью, умудрявшейся корчить из себя полную идиотку и по ночам линять из закрытого хлева в соседский палисадник, выкашивая небогатую весеннюю зелень под ноль. И сколько Брок с ней ни бился, сколько ни привязывал, рогатая тварь смотрела огромными доверчивыми глазами, а утром снова были возмущённые вопли соседей и хитрая рогатая морда. Но и на неё нашлась управа. Баки чуть ли не на пузе обползал весь хлев, выясняя как бесовка сбегала, и нашёл пару отходящих от стены брёвен, которые, если хорошо поднатужиться, можно было сдвинуть. Заделав лаз, он половину вечера слушал разобиженное меканье рогатой плутовки. Но больше всего Баки любил ходить на небольшой деревенский базар в соседнюю деревню, хотя и был там всего два раза, любил перебирать яркие украшения из ракушек и горных минералов, мог до хрипоты спорить, договариваясь о выгодной цене. Домой он возвращался жутко довольным и со всякими вкусностями для своего кузнеца, дневавшего и ночевавшего в кузне, чтобы успеть подбить все дела до того, как они соберутся в дорогу. И всё было бы хорошо, если бы не надо было проходить через всю медвежью деревеньку, когда шёл туда и обратно. — Смотри-смотри, отъелся весь, аж лоснится, небось кровушку-то из нашего кузнеца сосёт, силами его питается. — У-у, потаскун, один мужик ещё остыть не успел, он в другой постели пригрелся. — Ворожей он, точно вам говорю, колдун чёрный. Вы масть его видели? А глазищи бесовские! Ой погубит он нас. — Нет, вы видели? У него две руки! Точно колдун! Приворожил кузнеца горемычного! Ой, что будет-то, что будет? Кузнец ночами спит, а этот, чёрный, чертей привечает, дружбу с ними водит, на нас натравливает. Они руку-то ему и вертали. У-у, нечисть. Баки и ответить-то ничего не мог, молча проходил мимо, выслушивая наговоры и напраслину, загоняя тоску глубоко в себя, прятал, чтобы, встретившись взглядом со своим Броком, светло улыбнуться, мурлыкнуть, подаваясь в объятия, а не волновать тем, что изменить уже никак не получится. Брок крепко обнимал вернувшегося Баки, рассеивая, как мог, дурной осадок от разговоров медведей. Обмывался после дня в кузнице в лохани с теплой водой, садился за ужин. А как-то поутру сказал: — Завтра в дорогу пора. Время идет. Огород в этом году заводить не буду, кто его знает, сколько мы прошляемся. За скотиной Фьюри со своей лисицей присмотрят, я договорился. Так что собирайся в дорогу, мой котик. Сначала я с лесовым договорюсь, а там посмотрим, что он скажет. Брок собрал в котомку припасы, испек хлеба — себе и лесовому, взял брагу в крынке. Лесовой брагу и хлеб любит, особенно сейчас, по весне, пока ягоды и грибы не пошли, и деревенские не ставят ему подношений. А еще взял с собой все свои запасы денег и самый простой инструмент. Заработать в дороге — а сколько она продлится, далеко ли прокинется? — верное дело. Баки носился по дому, совершенно бестолково собирая всё подряд, потом разносил вещи по местам, будто бы осознавая — не понадобятся они в дорогу, и принимался собираться заново. Все эти дни он не забывал о Стиве, разговаривал с ним, хоть и знал — не услышит, не сможет ответить, рассказывал про лапу, про Брока, самого замечательного, заботливого, правильного, надеялся, что и Стиву он сразу по сердцу придётся. Уговаривал подождать, мол, ещё пара дней и они двинутся в дорогу, найдут его, где бы Стива ни держали, если понадобится — выкрадут, отобьют, лишь бы он вернулся домой. Спать Баки отправился ещё засветло, кое-как впихнув в себя травяной взвар и кусок творожника, лизнул Брока в нос и скрылся за дверью. Но ему не спалось, всюду слышались голоса, виделись тени. Промаявшись полночи в отчего-то совершенно неудобной постели, Баки поднялся и, стянув нижнюю рубаху, перекинулся, привычно пробрался под бок к Броку и затих, надеясь наконец уснуть. Брок привычно обнял мохнатое, мягкое, вибрирующее от мурлыканья кошачье тело. Под этот звук, отдававшийся в грудной клетке, спалось спокойно и глубоко, как никогда. И сны о луне, о ночном лесе, о мягком мхе, пружинящем под лапами, о запахе оленей и кабанов, не тревожили, как тревожили всю жизнь. Они встали на рассвете. Позавтракали, накормили скотину, Брок выгнал козу, корову и теленка в небольшое деревенское стадо. Он надеялся, что они вернутся до покоса, потому что, если не успеют, корову придется продать — сена в лесных деревнях было не купить. А нет коровы — нет молока, масла, творога, столь любимых Баки жирных сливок. Пока они шли узкой тропой в глубину леса, Брок наставлял: — Я с лесовым поговорю, а ты перекинься, он тогда легче придет. Лесовой весь лес чует, как свое тело, он видел, куда Стива забрали. А если не видел, знает, как узнать. Я его зимой не спрашивал, он спит зимой. А сейчас уже можно. Ты смалец с собой взял, руку мазать? Баки кивал на каждое слово, чутко поводил носом. С тех пор, как Стив отыскал его у самой границы клановых земель, он не ходил в ту часть леса, даже когда обзавёлся лапой, будто бы боясь встретить кого-то или что-то, способное вернуть его обратно в клетку на воняющую нечистотами городскую площадь. Стянув с себя одежду, аккуратно сложив ее в котомку, Баки раскинул руки, потянулся всем телом, будто красуясь и, опустившись на мягкий мох, плавно перетёк в кота, зевнул, обнажая острые белоснежные клыки, и сел, обвив хвостом лапы, настороженно следя за своим человеком внимательными голубыми глазищами. Брок потрепал его между ушами, выставил на низкий широкий замшелый пень крынку с брагой, выложил и разломил ковригу хлеба, снял с крынки крышку из пергаментной бумаги, сел и запел, не открывая рта и закрыв глаза. Очень скоро он почуял острый свежий запах браги, аромат кромсаемого хлеба. И посмотрел сквозь ресницы. Лесовой — приземистый зеленый старичок с длинной спутанной бородой, из которой тут и там торчали поганки — ел хлеб, кусая прямо от ковриги, и запивал брагой. — Ай, хорошо, — сказал он. — Что надо, недушка? Хороший недушка, заботливый. Был бы волк — цены б тебе не было. Голос у лесового был похож на скрип сухого ствола в ветреный день. — Нареченный у нас с Баки пропал, — Брок снова опустил тяжелую ладонь на голову Баки. — Стив, медведь пшеничный. Не знаешь ли, что с ним? Водяной уволок, или люди что сотворили? Лесовой посмотрел на Брока маленькими черными глазками, похожими на спинки жуков в складках коры, и сказал: — Зимой пропал, значит. Идите пока по старый выворотень. Ночью нашепчу, как знать буду. А за брагу благодарствую. Найдете своего медведя — принесете бочонок, значит. — Принесем, — пообещал Брок. Баки ещё долго оглядывался по сторонам, принюхивался, стараясь найти то место, где старичок будто под землю провалился, кружил по поляне, а потом сел по центру и вопросительно глянул на Брока. Если с домовыми Баки умел договариваться, видел мавок в лесной заводи недалеко от деревни, то с лесовиком встречался впервые. Недоставало коту голоса позвать его, и сколько он ни плакал, ни просил укрытия, никто не вышел на зов, не прикрыл от человечьего глаза. Громко чихнув от севшего на нос жука, Баки плавно поднялся, потянулся и потрусил в указанном направлении. Ещё было только чуть за полдень, а значит можно было поноситься по лесу, поприставать к Броку, уговаривая побегать, поиграть, завалить его на траву, навалиться сверху тяжёлой пушистой тушей и приняться вылизывать шершавым языком. Пока Баки бегал по лесу, Брок точил ножи. Он развел маленький костерок рядом с выворотнем, и когда Баки прибежал и бросил перед ним задушенного зайца — судя по сытой морде кота, не первого пойманного, — только ободрал и выпотрошил тушку, нанизал на прут. Припасы лучше поберечь, а вот свежая дичь — это вкусно. Только сейчас Брок сообразил, что все время, что они будут идти лесами, Баки сможет охотиться. Прокормит себя и прокормит Брока. Не пропадут. Поужинав, Брок свернулся под выворотнем на еловых лапах, подложил под голову котомку и очень скоро задремал. В полусне почувствовал, как мостится рядом горячий пушистый кот, и улыбнулся. Баки бежал, чувствуя, что не успевает, плутал, по грудь проваливаясь во влажный рыхлый снег, завязая, путаясь в лапах. Он видел широкую спину Стива где-то далеко впереди, улавливал ставший родным запах, призывно мяукал, но ответом было лишь смеющееся уханье совы да оглушающе громкий хруст снега под чьими-то сапогами. Он снова бежал, чувствуя едкий кислый запах тяжёлого пота, удушливый — дешёвого дрянного табака и ещё странный, влекущий и неправильный запах бобровой струи и ипомеи. Каждый оборотень ещё с малолетства знал, что именно этой смеси надо сторониться, дурманит голову на раз даже самым стойким. Баки прибавил шагу, он ломился сквозь кусты, раздирая морду острыми ветками, утробно рычал, надеясь напугать тех, кто, казалось, и не замечают его вовсе, со всех сторон окружая осоловевшего медведя. Брок проснулся оттого, что Баки жалобно взмяукнул и задергался во сне, задев Брока по носу железной лапой. Перехватил за запястье, удержал и сел. Уже светало. Брок взъерошил волосы, потрепал Баки по холке и задумался, вспоминая сон. Роджерса взяли ровно в Имболк, живьем. Подсунули приманку, чем-то одурманили, связали, и волокушей оттащили к южной дороге, туда, где была приготовлена телега с крепкой клеткой. Запихали в клетку, матерясь и подбадривая друг друга, и повезли по лесной дороге на юг. Там, где кончались горные леса, сон обрывался — видно, там, между полями и редкими рощицами и перелесками, владения местного лесового заканчивались. Что ж, он и так узнал очень многое. Что-то подсмотрел совами, что-то белками, что-то куницами — всем зверьем и птицей, что не спит зимой. Значит, надо идти в южные села, узнавать у людей, что да как. Где-то охотники останавливались на ночлег, ели в трактирах, болтали. Люди-то помнят. Расскажут. Брок хоть и был нелюдимым молчуном, люди рядом с ним отчего-то развязывали языки. Будто знали, что дальше него не уйдет. Он потому и скрылся в глубине горных лесов, что осточертело быть нужным горшком для чужих секретов и секретиков. Медведи все свое держали с собой. Разве что рыжая лисица была болтлива, ну так у нее и секретов особых не было. Или она их держала при себе, отгораживаясь пустым трепом о соседских делах. А может, и не пустым: обо всем, что творилось в медвежути, лисица знала доподлинно. Кто у кого забор повалил, кто в Йоль напился браги так, что буянил до утра, и про то, что Стив влюбился в безлапого кота, она тоже знала. И ведь не сказала ничего, мерзавка. С другой стороны — а что она могла? Сама пришлая. Фьюри уже старый, ее еще защитит, а вот Баки защищать не стал. Баки бежал вперёд, будто черти за ним гнались, мчался, перепрыгивая коряги и рытвины, иногда оглядываясь на едва поспевающего следом человека, недовольно ворчал и припускал в одному ему известном направлении. Он чувствовал Стива, или ему так только казалось, он шёл на едва различимый запах, красной нитью вьющийся меж деревьев, плутающий, звенящий, словно кто тронул натянутую тетиву, но стоило Баки со всего размаху выскочить на тракт, скользя лапами в жидкой грязи, нить будто оборвали. Он заметался, оглядываясь, оскалился на вывернувшую из-за поворота лошадь, тянущую тяжёлую телегу с сонным крестьянином, задремавшим на козлах, встопорщил на холке чёрную шерсть. Баки ненавидел людей, терпеть не мог их запах, возрождающий в памяти не самые лучшие воспоминания, но сейчас у него не болели треснувшие из-за камнепада рёбра, лапа не была прикована толстым обручем к тяжёлой цепи, и он был не в клетке. Уже готовый кинуться на возницу, Баки вдруг замер, смешно мявкнул и сел в грязь на задницу. Из телеги на него огромными, с пол-лица, зелёными глазами в немом восхищении смотрела девчушка лет шести, тянула ручки и приговаривала: — Кися! Какая красивая кися! Кис-кис-кис, кися! — Это моя киса, — Брок догнал Баки и встал рядом, запустив пальцы в его шерсть. — А далеко ли до трактира, уважаемый? Крестьянин придержал лошадь, опасливо покосился на Баки, цыкнул на дочку и ответил: — А к вечеру доберешься. И, что-то бормоча под нос, хлестнул лошадь. — Котик, — Брок увлек Баки обратно на опушку. — Давай-ка перекидывайся и ходи на своих двоих. Леса закончились. Вокруг человеческие земли. Ни к чему нам, чтобы тебя на вилы подняли. Я тебя один не отстою. Баки показательно фыркнул и, высоко задрав хвост, чинно прошествовал к ближайшим кустам, скрываясь с глаз. — Кинь мне котомку, — крикнул он, вставая в полный рост. Быстро одевшись, Баки снова вышел на дорогу с сожалением поглядывая на жидкую грязь под ногами. Сапог было очень жалко, но одно дело носиться на четырёх лапах, пружиня на пушистом чистом мху и совсем другое — тащиться по колено в вот этом вот. — Надо дотемна добраться куда-нибудь, — сказал Баки, с сомнением посмотрев в обе стороны. — Не хочется ночевать у дороги. Мало ли что. — Заночуем в трактире, — ответил Брок. — Заодно и узнаем, куда Стива дальше повезли. Стоял май. То налетали короткие дожди, оставлявшие после себя отражающееся в лужах небо, то припекало солнце. Зеленели поля, играли под ветром распускающиеся кроны. Пахло нежно и сладостно. Брок и Баки шли на юг, к большому городу, куда увезли Стива. В первом же трактире охотники похвастались, что поймали медведя для большого зверинца, что за него хорошо заплатят, и теперь Баки и Брок торопились, понимая, что каждый час в железной клетке с каменным полом кажется Стиву годом. Как они будут его вызволять, Брок пока не придумал, но замки он, если что, вскрывать умел. И на всякий случай купил на ярмарке в большом селе у широкой реки большие полотняные портки и рубаху. Из города будет проще уйти в человеческом обличье. Гостиницы и трактиры Баки страшно не нравились, с его чутким нюхом, он готов был спать на подоконнике, высунув нос на улицу, если бы прямо под окнами не располагалось традиционно отхожее место. Но он старался не жаловаться, страдал молча, почти не вздыхая и не воротя нос от очередного не слишком чистоплотного собеседника, хорошо хоть они ночевали вместе и можно было уткнуться носом в шею Брока и дышать его запахом. Но и тут были свои сложности — зверь Баки наотрез отказывался проявляться в тех комнатах, где им иногда приходилось пережидать ночь, а в человечьем обличье рядом с наречённым находиться было тяжело. Баки непроизвольно мурлыкал, тёрся о плечо или грудь Брока. Инстинкты брали своё, сталкивая оборотня с его человеком. И если днём Баки ещё мог держать себя в руках, внимательно прислушиваясь, ловя любые сплетни, к чужим разговорам, стараясь уловить хоть что-то про необычного медведя, но к вечеру, когда гудящие ноги отказывались идти дальше, сил на сопротивление не оставалось. Брок к третьему дню истомился глядеть на мучения Баки. Да и сам мучился не меньше. Оттого он старался попроситься спать на сеновале или в конюшне. Брок хоть и был волчьих кровей, но с лошадьми ладил, а глупые деревенские и вымотанные ямщицкие кони просто не знали, чем может быть опасен большой кот, и Баки не боялись. В прошлогоднем сене, хранящем слабый аромат летнего луга, Баки перекидывался и засыпал спокойно, и Брок проваливался в сон рядом с ним, запутав пальцы в густой шерсти. До большого, издалека пахнущего чадом множества печей и отхожими местами, города они добрались через две недели. Брок, ухитрившийся в пути немного подзаработать, снял комнату в постоялом дворе на окраине, сводил Баки в баню, потратившись на отдельный номер, заказал еду в комнату и сказал: — Завтра. Завтра идем в этот чертов зверинец. Слушай меня внимательно, котик. Мы пойдем туда с утра, поглядим, где Стив, если людей не будет, поговорим с ним. Объясним, что за ним пришли. Я гляну, что там за замки. Потом мы уйдем и вернемся вечером, как закрывать будут. Спрячемся где-нибудь и подождем до заката. Потом я открою замки, ты уговоришь Стива перекинуться, и мы уйдем. Прямо ночью и уйдем, чтобы к утру быть отсюда подальше. В городе-то паника начнется — как же, из зверинца медведь сбежал. Понял? — Понял, — только и смог ответить Баки, всем своим существом стремясь дотянуться до Стива. Каково было его медведю в клетке? Баки всё никак не мог найти себе места. Душа была не на месте. Уж что-что, а ждать он не любил и не умел категорически, живая деятельная душа рвалась, призывая не ждать, а отправиться в зверинец прямо сейчас, отыскать Стива, вызволить его, чего бы это ни стоило. Кот внутри Баки скалился, рычал, нетерпеливо когтил лапами, готовый в любой момент выйти на волю, подчиниться древним, как сам мир, инстинктам, защищая свою пару. Он готов был рвать глотки, кидаться на оружие, лишь бы быстрее добраться, вытащить и увести с собой. Вконец выдохнув, Баки забрался с ногами на узкий подоконник, с тоской глядя в начавшее темнеть небо. До завтра ещё было так долго. Брок подошел к нему, обнял за широкие плечи. — Держи себя в лапах, котик, держи крепко. Ради Стива держи, — сказал он. — Если дашь себе волю, мы отсюда не уйдем. Живыми не уйдем. А нас дом ждет, и лесовому я брагу обещал, а ее еще поставить надо. Ты потерпи, мой хороший, недолго осталось. Баки глянул ему в глаза, жалобно мяукнул, прижимаясь к груди. Рядом с Броком было спокойно, по-настоящему правильно. Время не растягивалось до бесконечности, выматывая нервы, а бежало перепуганным зайцем. Баки жался ближе, наслаждаясь теплотой, уверенностью в завтрашнем дне, которыми так и веяло от будущего супруга. И в то же время в голову лезли совершенно глупые, детские совсем ещё мысли. Он, конечно, не был совсем уж невинным нецелованным котенком, не знавшим гона и бешеного гудения в крови, когда сознание ведёт от манящего сладкого запаха, и единственное что ты можешь — это мчаться, не разбирая дороги, соперничая с огромной медвежьей тенью, красться, чтобы поймать, зализать до хриплого смеха. Баки тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он уже не раз бегал в лесу, но так и не смог найти кого-то особенного среди сородичей, хотя ему снилась охота, яростная хмельная погоня, влекущий, густой, совсем не кошачий запах, уводящий куда-то на восток, и смех. Только сейчас Баки понял, кто ему снился перед большой охотой, кого он выискивал, соревнуясь с невидимым в чаще медведем, стараясь уберечь и свой хвост от ласковых покусываний совсем не кошачьими клыками. С самого детства ему снились его супруги.