Ты - моя последняя попытка

Можно было физически ощутить, какое напряжение повисло между рэперами. Слава застыл в неестественной позе, готовый либо решительно развернуться и послать нахуй зажравшегося жида, либо разворотить невозмутимую морду. Плевать на то, как сильно он потом получит от мушкетеров этого еврея, он хотел почувствовать костяшками пальцев переносицу Мирона. В кровь хлынул адреналин, оказывая дурманящее чувство силы, и Слава подошел еще ближе, чтобы Мирон ощутил ту опасность, которая исходит от Славы. И у него получилось. Федоров чувствовал каждой гребаной молекулой тела, что если он сейчас не свалит, позорно сдав назад, ему дадут пизды за наглость и громкие слова. Он знал, что мог дать отпор несмотря на возраст, рост и прочую хрень, но Слава был настроен намного серьезнее Мирона. А для равных по силе становится главным настрой. У Мирона его можно было и не искать: с самого первого взгляда на Гнойного в нем играло только равнодушие и ирония к этому персонажу. И сейчас, несмотря на негласно начавшуюся потасовку, он легко усмехнулся, по-домашнему улыбнулся и шагнул назад, чтобы нормально посмотреть в глаза Карелину. —Тебя так сильно забавляет эта ситуация? —краем глаза Федоров замечает, как Карелин сжимает руки в кулаки при своих словах. —Честно—ни капли. Но сам подумай, нужен ли нам этот конфликт. Применение грубой силы укажет на твою слабость. По моему, так поступают оппоненты только тогда, когда знают, что не выиграют словом, —Мирон снова окинул кипящего, как вулкан перед извержением, Славу с ног до головы и поджал губы, обдумывая в своей лысой башке что-то важное. Вытащил телефон, повертел, будто не понимая, зачем он ему, посмотрел время и с довольной улыбкой снова обратился к Славе. —Что думаешь насчет того, чтобы пойти в какой-нибудь бар и подробно обсудить твою ненависть и возбуждение в мою сторону? —и снова эта гаденькая улыбка. Она была на лице Мирона словно хамелеоном: в моменты, когда он общался с дорогими ему людьми или поклонниками, она была уютная и настолько добрая, что язык не повернется сказать, что этот человек агрессивный мс, без всякого стыда сжирающий всех на своем пути. А со Славой, с другими оппонентами, она была гадкая и унизительная. Она бесила не только Славу, но стереть ее с лица Мира ни у кого не получалось. А самое, мать твою, противное, это то, что она была такой со всеми недоброжелателями, а не только со Славой. Он хотел быть на первом месте везде, даже в ненависти. Он хотел делать Оксимирону больно, он хотел видеть холодные взгляды, полные презрения, он хотел чувств к себе! — Обсудить? А что тут обсуждать? Никакой ненависти! — соврал Слава, разводя руками, — Просто ты заебал меня игнорить, строишь все время из себя высокомерное мудло, вот и бесишь, — засовывает руки в карманы и старается изобразить театральное презрение, но от своих же потуг спародировать Мирона начинает ржать. Тот, фирменно изогнув бровь, но не снимая с себя улыбки смотрит на кривляния Карелина. — Ну, значит я лишь неточно выразился. Обсудим причину твоего бешенства, такса. Мне уже порядком надоели твои наезды, если быть до конца честным. И мне хочется понять, чего это наш Антихайп бесится, —растягивая и смакуя последнее слово, Мирон разворачивается в темноту улицы, которая стала похожа на деготь, и идет вглубь, маня за собой Славу рукой. Возмущенный до глубины души пыхтящий Карелин широкими шагами догоняет Оксимирона, он все еще сомневается в своем выборе, но все же идет за лысым ублюдком. Да чтоб его завалили в ближайшей подворотне. Съели собаки, сбила машина—что угодно уже, лишь бы не видеть его смазливой морды. Мирон был полностью предан себе и своим мыслям. Даже несколько раз спотыкался, останавливался и смотрел подолгу в небо, приоткрывая пухлые губы и воодушевленно что-то бормоча. Слава тоже что-то бубнил себе под нос, но это были не слова воодушевленного поэта, а грязного гопника из подворотни, который красиво разве что приседал. В такие моменты Карелина здорово подмывало пнуть хорошенько жида под зад, чтобы быстрее двигался и пересечь весь его сумасшедший аутистический бред на корню. Он не понимал его текстов. Пусть он прослушивал по разу, так, для галочки, но он иногда не мог уловить ни единой мысли, хотя трек просто бурлил ими. Он видел множество посылов, но все они плавно его огибали и в голове не рисовались нужные эмоции. И тут уж было непонятно: или Слава тупой, или Мир. Гнойный хотел и придерживался последнего варианта. Все же для него рэп не был чем-то серьезным и он не видел надобности нести слишком глубокий смысл в треках. Его задачей было развлечься и оторваться по полной, а не заработать себе головную боль от своих же текстов. Мирон, кажется, получал знатные мигрени от этой заумной хуеты. Постоянно что-то придумывать, исправлять, не имея возможности расслабиться и выпустить себя из оков смысловой нагрузки. И Слава, и Мирон понимали это, но одному было фиолетово, а другой ничего не хотел менять, аргументируя это тем, что он проводит революцию сознания этими строками, выжатыми практически с кровью из себя. А это ему, кажется, и надо. Но вот он, снова в молчаливом восхищении ночью срывается с места, ускоряя шаг и переходя на бег, сворачивает с тротуара и несется вдаль, чувствует, как щуплые ветки деревьев пытаются остановить его, но все равно устремляется в самую глубь, наконец останавливаясь у серой стены дома. Через шумное дыхание слушает и считает широкие шаги Славы, который, думая, что жид вознамерился слинять таким образом, конечно же побежал за ним. Еще секунда, вторая и он чувствует, как длинные сильные пальцы вцепляются в плечи и разворачивают в сторону их обладателя. Тот делает, скорее всего, желанный жест—смачно впечатывает Мирона в стену, отрубая, по его мнению, пути отступления. Мирон снова улыбается. Беззаботно, обезоруживающе, и сейчас он напоминает пьяницу, но Мир не мог придумать, как еще смотреть на Славу, которого несло по потоку чувств. Каждое из них отображалось на выразительном лице, гнев сменялся замешательством, замешательство серьезностью, серьезность агрессией и высокомерием, а вместе с этим…похотью? Федоров не удерживается от удивленного смешка, ведь надо было такое увидеть вместо настоящей похоти разорвать его на куски прямо здесь и сейчас, обречь на самую мучительную смерть. Но Мирона можно было понять—на запястье, где велся отсчет его ошибок в выборе пары было три черты—максимальное количество. А эта ночь дурманила своим воздухом, запахом, сыростью, присутствием ненавистника, темнотой и свободой. Окси видит и понимает, как себя сейчас чувствует Слава: понимает, как сильно хочется раскрошить его лицо, вечно непроницаемое и равнодушное, не относящееся ни к одному врагу или поклоннику серьезно, чувствует духоту между ними, будто их накрыли куполом и они скоро задохнутся в нем. И честно, будь они друзьями—Мирон сам бы предложил драку, но сейчас он глупо улыбался и ждал, опустится ли «король» до грубой и глупой силы. —Сука, ебаная сука, какой же ты мудак, —цедит Слава и чуть отодвигается от оппонента, но все еще не выпускает. —Ты тоже ничего, —вскидывает брови Федоров и сам уже увиливает из-под рук Славы, устремляя взгляд в паутину черных, почти заглушающих свет, ветвей. —И что за внезапные порывы для разминки? Мечтаешь стать физруком? —язвит Карелин, недовольно морщась от ветра и от новых самостоятельных действий Мира. —Думал, тебе это поможет развеяться, сэр-кислая-мина. Куда подевалась та эмоция кайфа и наркомана, которую можно наблюдать на каждой фотографии, которую мне сливают в соцсети? Или эта ночь не вызывает у тебя совершенно никаких эмоций? —прокричав высоко в небо последние слова, Мирон снова прошел к стене и облокотился о нее. —Как-то не тот человек и не та обстановка. Мы оба знаем, что все это лицемерие, да, Оксанка? А ты у нас король этих лицемеров. Только вот корона картонная—а жаль, мог бы хоть продать ее, когда разоришься, а так могу только позаимствовать маркер, чтобы ты на ней мольбу о деньгах написал, —Слава облизнул пересохшие губы и повторил действия Мира. —Я себе корону не присуждал, но спасибо. В конце концов, у тебя нет даже картонной, не то, что золотой, — отпарировал Федоров, на миг сведя брови к переносице, — Эх, Слава, Слава, будь уже собой, а не всратым эгоистом, ты мне такой здесь ни к чему. Мне нужен толковый разговор, а не срачи, оры и после этого троллинги в твиттере. Мы вроде считаемся адекватными людьми, —тихо, с распевами сказал Мир и повернулся к Карелину. Он заглянул в темные, казавшиеся в темноте полностью черными глаза, выискивая кроме ненависти и безбашенности хоть каплю мудрости. —Вот поэтому ты и баба, Оксанка. Только и умеешь, что говорить и закатывать истерики. Этим ты уже всех заебал — кого не спроси! — воскликнул Слава и развел руками, очерчивая предполагаемый масштаб того, насколько Мир всем надоел. —Может и заебал. Но пока мои треки прослушивают, пока люди просыпаются в холодном поту уже с совсем другими мыслями в голове из-за того, что я так долго старался до них донести—я буду писать и публиковать свои труды. Все же лучше, чем писать о телках и алкоголе без пауз, —задумчиво размышляет Мирон, отстаивая свою позицию и смотрит в небо тяжелым взглядом, будто хочет опустить небо на землю. И если бы оно было человеком—Слава уверен, оно бы подчинилось. —Да кому они нужны! —снова вспыхивает Слава, но, понимая, что сам иногда слушает треки этого жида, замолкает и равно вздыхает, полностью восстанавливая ровное дыхание после бега, —Ладно. У тебя там была идейка переночевать в обществе красивых проституток? Я не против, даже платить за себя не заставлю. Главное пошли отсюда, холодно. Мирон не ответил, лишь резко выдохнул холодный воздух из легких и подошел к Славе, покачался с пятки на носок и ухмыльнулся. Взгляд стал едким и тигриным: внушающим превосходство и азарт. Он не был той каменной стеной, которая отгораживала мысли Мирона и всех остальных, как обычно. Он был интересным, и Слава знал, что бы сейчас не сказал Мир, он будет его слушать, улавливая каждую хрипящую интонацию. — Неужели тебе так мало надо для того, чтобы быть счастливым. Ты еще примитивнее, чем я предполагал. Вообще не понимаю, почему я тебя встретил сегодня. Ты должен, вроде как, кутить сейчас на съемной квартире с десятком проституток, не? Такие ночи нужны подобным мне, а не молодым мальчикам, у которых смысл в жизни — бухло и девочки, — Мирон осекся, смотря, как преображается на глазах Слава. А в следующую секунду его валят на мокрую от росы траву, в которой может быть все, что угодно. Мысль о чем-то мерзком в ней посетила Мирона всего на секунду — после стало совсем не до этого. Слава навис над ним, озверело смотря сверху. Теперь Миру по-настоящему не по себе: он даже ударить без последствий для себя не мог, не то, что убежать. Разговор вряд ли бы помог — стало бы только хуже от привычки Федорова говорить честно. И без того большие глаза стали просто огромными, когда Янович почувствовал, что холодные от ночной мерзлоты пальцы смыкаются на его шее, не позволяя сглотнуть противную, вязкую от волнения слюну. Слава давит, перекрывая дыхательные пути и до жути довольствуется хрипом Мира. У того и мысли нет попытаться ответить: он цепляется за руки Карелина, старается восстановить доступ к воздуху, и выглядит настолько беспомощно, что кажется совсем невинной жертвой, а не отвечающим за свою смелость.       На голову Славы можно было смело вешать табличку «дурдом». Вена на виске часто пульсировала, а руки все сильнее сжимали горло того, кого он ненавидел, кажется, всю жизнь. Да, пытался делать невозмутимый похуистичный вид, блять, как сам Мир, косил под него, но в итоге все скопившееся выливается сейчас, здесь, в какой-то подворотне, где тело найдет какая-нибудь старушка с первого этажа и ее хватит сердечный приступ. А будет ли тело?       Реальность возвращается так же резко, как и ушла из-под ног. Правда собирается кусочками. Сначала Слава почувствовал слабые хрипы человека. Потом колени ощутили холод травы и ветер, все же пробиравшийся из-за веток и стелющийся по мерзлой земле. Почувствовал, как тело обхватывают ноги и уже слабо бьют по спине. И Карелин понял, что чуть не убил человека.       Но он сделает все ради того, чтобы не потерять лицо — несмотря на дрожь в руках, отпускает медленно и с явным беспокойством смотрит, как мужчина под ним дергается и выгибается, кашляет. Сознание, вроде, не потерял. Мирон скатывается на бок, вытирая выступившие непроизвольно слезы и жадно вдыхая воздух. Когда неприятное ощущение ушло из горла, а организм перестал сдыхать от недостатка кислорода, он сначала прижал к себе ноги, а потом резко выпрямил, ударив ими в живот Славе. Замешательство Карелина сыграло с ним злую шутку: он со стоном согнулся и схватился за ударенное место. Присутствовало ощущение, что Мир только что чуть не вытолкнул из Славы все органы. Ему не дали оклематься от боли и проехались кулаком по скуле, обещая как минимум царапину. Слава понимал, что погорячился. Нихуево так погорячился. Он, конечно, ненавидит своего оппонента всем своим существом, но не желает ему смерти. И вроде, никогда не желал. Даже несмотря на то, что считает Мира похуистичной тварью, зажравшейся от собственных побед, некоторые из которых были вообще по чистой случайности и презирающей всех и вся. Не в меру выебистые лицемеры заставляли Славу кривиться и было страшно представить, что было с ним при появлении Мирона. —Я понимал, что ты та еще сука, но не до такой же хуйни, Карелин! —рявкнул Федоров, поднимаясь на ноги. Нервы обоих были на пределе, и Мир уже не мог выражаться более ли менее «культурно». Он готов был разодрать жмущегося от тянущей боли Славу на самые мелкие кусочки. Он проявил уважение: попытался довериться ему хоть на толику души, и получает за это попытку убийства. Логично было бы за это накатать заяву в полицию—но Мирон не крыса, чтобы кому-то жаловаться и доносить, если проблема столь ничтожна. —Поаккуратнее надо было быть со словами! —промямлил Слава. Ему не был страшен Мир, он скорее сейчас бы позабавил или смутил своим поведением Карелина, он боялся того, что он чуть не прикончил его. В тот короткий момент, когда к Славе вернулся здравый смысл, но он не отпустил Мирона, ему казалось, что тот хрупок, как какой-то котенок. Одно грубое движение, чуть сильнее сожмешь—и польется кровь, а тельце станет безвольным и мертвенно-мягким. Жутким. Конечно, Слава отдавал себе отчет, что нихуя подобного, и если бы он давил чуть слабее, Мир бы смог отбиться. Если бы он был чуть менее злым, Мир бы смог освободить себя от рук Карелина. И это тоже было довольно мерзкими мыслями. «Если», «если». Слава бы сам стал жертвой, и вот он уж не может твердо говорить, что Мир не довел бы дело до конца. —Ты так поступаешь со всеми оппонентами, или только на мне ебанулся?! —Мирон все еще кричал, и кажется, кто-то уже вышел на балкон, чтобы посмотреть на виновников ночных разборок, но Мира, видимо, это не ебало ни в одну из дыр. —Только на тебе, остальные живы. И ты жив, как видишь, —несмотря на свое положение, Гнойный отвечал с сарказмом и даже вставлял привычные себе едкие нотки. Чуть подумав, тихим и сконфуженным голосом добавляет: —Что бы ты не думал, я не хотел этого делать. Нервы, нервы, игнор, баттл, бессонница. Признаю, сорвался как какой-то еблан. Слава наконец встал, отряхнулся, проверил, не вляпался ли во что и, показывая свою безоружность, отступил от сразу напрягшегося и приготовившегося к разборкам Миро. Не обращая внимания на никуда не девшуюся боль, он вяло улыбнулся, вложив в эту вымученную улыбку что-то по-настоящему доброе, то, что заставило Федорова колебаться. —Ну почему же как еблан? Самый настоящий ты ебланище. И у кого тут из нас Биполярка, Карелин, иди к психологу проверяйся. И что мне сейчас с тобой делать прикажешь? —Мирон помягчел, но все же нахмурился и сложил руки на груди. —Для начала бы я не отказался прилечь. Ты мне все-таки сильно задвинул. И пивка. Вот все мои требования на данный момент, —поняв, что ситуация перестает так сильно нагреваться, устало вздыхает и делает шаг к зарослям, но не подходит к Миру. Тот все еще слишком сосредоточенно смотрит за всеми его движениями, ожидает подвоха. Теперь Слава видит, насколько сильно отличается обычный Мирон от того, который был перед ним минут двадцать назад. Тот не думал о вранье, не был напряжен каждой клеточкой тела, не рассчитывал каждую свою эмоцию и не пытался читать слова и жесты собеседника сразу с нескольких углов. Он был непонятно живым. Непонятно было лишь потому, что сохранялась непроницаемость. Было еще что-то, что Мир старательно прятал, но что—Федоров не давал даже краем глаза увидеть. Либо это было настолько непостижимо, либо это было слишком омерзительным. —Может тебе еще и шлюх на дом заказать? —брезгливо сморщился Мирон, постепенно раздвигая заросли и выходя на дорогу. Слава пошел прямо за ним: по шуршанию ветвей сзади и доносившихся матам было понятно, что он царапается об отпускаемые Миром ветви. —Почему именно мне на дом? А если я хочу к тебе? —вскинулся Карелин и уверенными шагами пошел назад, предполагая, что там находится дом Федоровича. —Может потому, что я тебя не пущу? И не думай, что я забыл, как сильно ты меня любишь. Сейчас оставаться с тобой наедине вообще не вариант, так что если хочешь ко мне домой—иди на хуй, тебе полезно, —пусть слова были весьма отрицательными, Мир потащился за Славой, который услужливо сделал вид, что не услышал последних слов.