Прежде, чем мир проснется

Седые космы тумана невесомо плыли по улицам, стелились по полям и растягивались между деревьями в рощах Конохи. В воздухе пахло озоном и свежестью после дождя. Однако прохладное летнее утро не унимало духоту в груди Какаши Хатаке — внутри все полыхало огнем. Горячие, негасимые языки хлестали сердце, душу, выпаливали разум и подстегивали тело идти быстрее. Быстрее, быстрее, быстрее… времени и без того было слишком мало — ему всегда было мало, когда речь заходила о встречах с юным Учихой. Несколько мгновений — и Хатаке покинул спальный район Деревни Скрытого Листа, еще погруженной в безмятежный сон. Бесшумно пересек палисадник на пути к роще, затем — узкую, обмельчавшую реку, сонное журчание которой разбавляло утреннюю тишину, и лишь тогда оказался в лесной чаще. Сердце пропускало удары: всего несколько минут отделяли его от долгожданного свидания. Итачи уже ожидал его. Заспанный и разомлевший, он сидел на толстом корне старого дуба, подтянув колени к груди и обнимая их одной рукой. Во второй руке мальчик держал стебель метлицы и со скуки выводил на земле бессмысленные незамысловатые узоры. Почувствовав присутствие семпая, он прервал свое пустяшное занятие, поднялся, выкинул сорняк и в жесте, исполненном невинности и смущения, сжал ладонью локоть. Какаши, всего секунду назад спешивший на утреннее рандеву, застыл и скользнул по Учихе взглядом. Итачи поднял глаза и заглянул в чужие. Хатаке стало не по себе — такое случалось каждый раз, когда он смотрел в эти умные и печальные глаза. Его внимательный взгляд обратил на себя внимание еще два года назад, когда Учиха присоединился к его команде в АНБУ. Знал ли тогда Какаши, что этот ребенок, чье детское сердце уже закалила жестокость и хладнокровие, станет предметом его воздыхания? Итачи был не по годам умен и рассудителен, его манерам, образу мысли и речи мог позавидовать любой взрослый. Хатаке упустил тот момент, как его теплые и уважительные чувства к кохаю переросли в нечто большее — то, с чем он не сталкивался и не желал столкнуться в своей жизни. Любовь жестока и болезненна — Какаши всегда это знал и давно решил для себя, что она ему не нужна. Никто не был способен излечить его сердце от ран прошлого, никто не был способен согреть его постель и никто не мог заставить его душу и тело трепетать. Он прожил, огражденный от любовных чувств, двадцать с лишним лет и находил в женщинах лишь средство удовлетворения физических потребностей после напряженных миссий. Но в коварстве любовь превзошла саму себя: Какаши полюбил — и даже не мужчину — мальчика. Сначала шиноби не понимал, что испытывает, и тем не менее его здравый смысл, отдающий себе отчет в том, чем на самом деле являлось это тревожное трепетание в груди, твердил: беги. Беги от этих порочных, неестественных чувств, беги от обманчивого света, лживого счастья. Но он не придавал неведомому беспокойству значения, продолжая утопать в ониксовых глазах, в которых видел отражение своей собственной изувеченной души. Какаши не мог вспомнить, в какой момент пожелал взять ответственность за этого ребенка. Ответственность… он всегда старался держаться от нее подальше, а после смерти Рин — постоянно избегал, если того не требовало задание. Слишком много раз он ошибался, слишком много утратил из-за неспособности нести эту самую «ответственность», которая, будто издеваясь, всегда возводила перед ним непреодолимые препятствия. И ощутив ревностное желание защищать и оберегать Итачи, Хатаке понял: он патологически, неизлечимо болен. Ему не нужны были врачи, чтобы поставить диагноз. Он знал имя напавшей на него холеры. Он полюбил. Полюбил его вечно холодные руки, его сдержанные улыбки, его мысли и чувства, находившие отражение в его собственных. Полюбил каждую мелочь. Он читал о любви многое в своих романах и почти каждый из них твердил: любовь — это счастье. Почувствовал ли Хатаке счастье? Нет. Словно дикий зверь, он был затравлен горько-сладкими чувствами и загнан в угол. Какаши возненавидел себя еще сильнее: он был отвратительным товарищем, которого все называют «убийцей друзей», а теперь и содомитом, возлюбившим совсем юного мальчика, своего кохая, для которого должен был стать примером для подражания. Теперь он знал, что нужно бежать, пока никто не узнал о его позорной любви. Хатаке даже разработал стратегию: он будет игнорировать Учиху настолько, насколько это возможно. Не посмотрит на него, не скажет лишнего слова, не пойдет с ним после миссии в таверну и не купит сладости — он не перейдет границу дозволенного и со временем чувства улетучатся, будто их и вовсе не было. Но бежать было уже поздно: его тактика, построенная на холодном расчете и логичности, не работала. Какаши был хорошим стратегом, но любовь не подвластна ни одному земному закону. Каждый раз, когда шиноби видел свою пассию, он забывал обо всех данных себе обещаниях и просто старался вести себя естественно. Однако, Учиха был проницателен — об этом Копирующий знал всегда. Никто не замечал изменений в Анбу, но его смягчившийся взгляд не скрылся от Итачи. Он выбрал момент, когда они остались наедине, и самолично спросил, почему Какаши на него так смотрит. Это был удар ниже пояса. Хатаке смутно помнит тот вечер, но в его сознании навсегда запечатлелся весь стыд, который он испытал в тот момент. И этот тихий, казалось бы, скромный ребенок, не дождавшись никакого ответа от семпая, в упор спросил: «Вы любите меня?» — и Какаши был оглушен этим вопросом, как ударом по голове. Мужчина понимал, что солгать об этом не удастся, ибо его голос, мысли и тело больше не принадлежали ему в тот вечер, и он не мог себя обуздать. Хатаке объяснился с ним — честно, серьезно и по-взрослому. Шиноби знал, что Итачи поймет его откровение и собирался пообещать, что в скором времени он избавится ото всех чувств, и хотел заверить в том, что мальчику не стоит принимать это близко к сердцу. Но прежде, чем Хатаке успел принести клятву, Итачи поинтересовался, совсем по-детски наивно: «Сильно-сильно?» Это был первый раз, когда Какаши слышал в интонации Учихи отголосок надежды. Шиноби даже показалось, что ему мерещится, что все не взаправду, но, обратив свой взор на глаза мальчика, он убедился в том, что это реальность. Они сияли, когда Какаши ответил «да». Говорят, что влюбленные становятся идиотами. Какаши сполна испытал это на себе. В тот день вместо клятвы убить все чувства, он принес иную, абсолютно противоположную. Хатаке, целуя чужие холодные руки, пообещал любить и защищать Итачи вечно. Их целомудренные отношения длились совсем не долго. Учиха первым заговорил с Какаши о возможности секса, с прагматичностью аргументируя это тем, что полностью осознает физические потребности взрослого мужчины и готов, если Хатаке объяснит ему, что нужно делать, удовлетворить их. Раз за разом Итачи поражал его своей настойчивостью и решительностью в их ненормальных отношениях. Шиноби чувствовал, что мальчик… старается. Он усердно старался понравиться еще сильнее человеку, который впервые признался ему в любви и обещал занять роль защитника, которую на протяжении всей своей жизни играл исключительно сам Итачи. В первый раз они попробовали сделать это исключительно руками. Перед встречей Какаши казалось, что он переживает даже сильнее юного Учихи, для которого это и вовсе был первый опыт физической близости. Но все же их волнение было несравнимо и Хатаке это понял, едва они оказались наедине. Итачи не мог унять дрожь, когда был стиснут в объятьях любовника, а их органы оказались тесно прижаты друг к другу и ласкались ладонью Хатаке. Мальчик был готов умереть от смущения и просто уткнулся в грудь мужчины, крепко-накрепко впившись в его плечи пальцами и не отпуская до самого конца. В тот вечер Учиха впервые в своей жизни испытал оргазм, а Какаши достиг ни с чем не сравнимого экстаза. В следующий раз Итачи хотел попробовать сам повторить все то, что делал в предыдущий раз Хатаке, но смущение все еще имело огромную власть над ним — оно не отступило и до сих пор. Однако их духовная связь крепла и росла, и любовь, возникшая между ними, теперь, казалось, не была подвержена ни одному закону или моральной норме. Какаши больше не волновало то, что могут подумать о нем. Он любил Итачи той любовью, которая приходит лишь раз в жизнь человека, и был уверен в том, что желает провести весь отмеренный ему срок только с ним. Но Хатаке продолжало гложить то, что он совратил ребенка — гения своего клана — и обрек на любовь, которую никто не примет. Да, Итачи повзрослеет физически совсем скоро, но вместе с взрослением придут новые обязанности и его вынудят жениться. Он станет неверным мужем и на его плечи взвалится еще одно бремя. Да, Копирующему было наплевать на себя, но он испытывал вину перед возлюбленным. Однако жребий уже был брошен. Они часто встречались, как и сейчас — тайком, в сырую погоду и ранний час, когда никто не мог бы стать свидетелем их порочной связи. Оба игнорировали неудобства — они были из АНБУ и дискомфорт стал неотъемлемой частью их жизни. Какаши обнял возлюбленного за плечи и тот рефлекторно потянулся к источнику тепла, которого ему всегда так не хватало. Итачи прижался к чужой груди, чуть посапывая, как довольный маленький мышонок, оказавшийся в уютном гнезде. Руки скользнули под серый жилет Хатаке, прошлись по спине и легли на лопатки, заставляя мужчину покрыться мурашками от контраста температур. Холодный, холодный, всегда такой холодный. Какаши щедро делился с мальчиком своим теплом, что не так давно зародилось исключительно из-за любви к нему. Мужчина укрыл его своими объятиями, позволяя прильнуть еще ближе. Принялся покрывать поцелуями темноволосую макушку, затем, чуть отстранив лицо Итачи от себя, уделил внимание лбу, щекам, подбородку и коснулся самого желанного — приоткрытых губ. Учиха был слишком низким для Какаши: даже стоя на мысочках, он едва ли дотягивался до его подбородка — и потому мужчина легко подтолкнул его к стволу дуба, подхватил под бедра и зажал между деревом и своим торсом. Теперь руки Итачи оказались на чужой шее, а ноги так крепко обвивали талию, будто мальчик боялся, что Хатаке может прямо сейчас уйти и оставить его. Естественно, Учиха знал, что возлюбленный так не поступит, но все равно хватался за него. Он был для него спасением, подарком с небес о котором он тайно молил богов, когда ночами позволял сентиментальным мыслям завладеть его разумом. Щеки Итачи зарделись, когда язык Какаши проник в его рот, прошел про альвеолам и ловко сплелся с его собственным. У мальчика еще плохо выходили глубокие поцелуи — никак не получалось понять, как нужно правильно повернуть язык. Но Хатаке был внимателен и всегда подстраивался под его ритм, а, сплетаясь с Учихой, на примере давал почувствовать то, как нужно правильно исполнять поцелуй. Впрочем, Копирующему нравилась неловкость, с которой Итачи целовал его. Ему с головой хватало невинных стараний любовника, чтобы возбудиться. Хатаке на секунду отстранился, подстраиваясь так, чтобы иметь возможность удерживать свою ношу лишь одной рукой, и вновь слился с ним в поцелуе, пока вторая рука скользнула под верх чужой формы, оглаживая по-молодому нежную кожу. Когда пальцы достигли цели и сжались на мгновенно затвердевшем соске, Итачи промычал в чужие губы, подстрекая Какаши и провоцируя ответное глухое рычание. У них не было времени на долгие прелюдия, как бы сильно Хатаке не хотелось довести мальчика до исступления одними лишь ласками. Оба понимали, что у них осталось не больше получаса наедине, и выжимали максимум наслаждения из недолгих, но полных любви и страсти поглаживаний, легких щипков и влажных поцелуев. Учиха совсем тихо заскулил от давления в штанах и с долей капризности разорвал поцелуй, призывая любовника обратить на себя внимание и действовать более решительно. Мужчина не растерялся и сразу же накрыл губами шею мальчика, но немой призыв не остался проигнорированным. Опустив Итачи чуть ниже и убедившись, что одна его ступня крепко стоит на основании толстого древесного корня, а сам он цепляется за его шею, Какаши позволил себе убрать обе руки от мальчика и заняться его одеждой. Хатаке немного отпрянул, тяжело дыша и проклиная чертовы штаны с крепкими клепками, но едва те поддались, как мужчина поспешил опустить их одним рывком, оголяя ягодицы, а после снял одну штанину с не опорной ноги мальчика. Каждое его движение выполнялось с нетерпеливой резкостью, почти нечеловеческой от возбуждения, и Итачи, видя и чувствуя дрожь любовника, прижал его ближе за шею, целомудренно зацеловывая лицо, пока тот разбирался с сейчас лишним предметом одежды. Когда штаны перестали мешаться и сковывать движения, Хатаке мимолетно поцеловал ластящегося любовника в губы и принялся за свои собственные клепки, болезненно давящие на крепкую эрекцию. Попутно с расстегиванием ширинки, Какаши обильно смочил слюной пальцы и опустил ко входу в тело мальчика, но, едва дотронувшись до припухшего ободка, мужчина понял, что на это тоже не придется тратить время. Это была та часть, которая смущала Итачи больше всего — позволить любовнику растянуть себя. Какаши делал это лишь дважды — единственные два раза, когда им удавалось заняться сексом в постели. И оба раза Учиха сгорал от стыда, потому перед встречами всегда делал это самостоятельно: не то ради экономии времени, не то ради личного успокоения. Потому Хатаке предполагал — и не ошибся, — что и сегодняшнее утро не стало для Итачи исключением и он справился со своим заданием еще дома. И как бы ему, черт возьми, хотелось посмотреть, как мальчик сам себя растягивает. Копирующий, наделенный бурной фантазией, готов был кончить от одной лишь картины, представшей перед его глазами. Интересно, как он это делает? С чувством долга, тихо пыхтя в постели, пока все домочадцы спят? Или все же, превозмогая стыд и закусывая ладонь, чтобы не нарушить тишину неприличными звуками, представляет, что это пальцы Какаши оказываются внутри и разрабатывают совсем узкий вход? Хатаке хотел это увидеть. Хотя бы раз. Изведенный и распаленный до предела, мужчина уложил руку на талию мальчика, в то время как свободная нога того обняла его собственный торс. Они встретились взглядами, Итачи чуть улыбнулся и смущенно отвел глаза в тот момент, когда почувствовал горячую, влажную головку у своего входа. Какаши каждый раз ловил себя на мысли, что со стороны его смущение выглядело очаровательно. Он склонился к горящим красным ушам Учихи, поцеловал в мочку коротким поцелуем и извиняющимся голосом прошептал: «Потерпи немного». Итачи приходилось терпеть даже будучи хорошо подготовленным — он был слишком мал для крупного органа капитана. Мальчик прикусил губу и лишь раз согласно кивнул. Какаши, придерживая член у самой головки, стал направлять плоть внутрь любовника под его совсем сдавленное сопение. Он продолжал целовать его ушко, уголок челюсти, шею, погружаясь медленно и аккуратно в совсем тесное тело. Затем Хатаке остановился, почти вышел и вновь двинулся внутрь, заполняя собой новое пространство. Итачи шумно выдохнул, сильнее давя ногой на чужую поясницу и цепляясь за седые волосы. Он не произносил ничего в ответ, когда Какаши вновь и вновь шептал слова успокоения. Мужчина чувствовал, как его любовник старался расслабиться, чтобы не причинить ему боли сопротивлением мышц, стремившихся защититься от вторжения инородного органа, и в конце концов, совместными усилиями, они оба стали абсолютно едины. Хатаке, полностью заполнив Итачи, замер, давая время привыкнуть. Ему требовалось несколько раз почти оставить юное тело своего любовника и вновь войти целиком, чтобы упругие мышцы достаточно растянулись и не доставляли боли своему носителю. Поначалу движения Какаши чрезмерно осторожные и медленные, но когда его плоть начала беспрепятственно погружаться в узкое пространство, он постепенно увеличил темп, силу и амплитуду. Итачи реагировал все откровеннее, его щеки, шея и мочки пылали пунцом. Какаши не сводил с него взгляда, ловя каждое изменение в мимике по мере того, как его собственные толчки становились более уверенными, сильными и умеренно грубыми. Меж тонких бровей образовалась складочка, рот чувственно приоткрылся и с губ Учихи сорвался первый робкий стон, от которого в глазах Какаши все потемнело и он, ведомый инстинктами, укусил плавно переходящий в плечо изгиб шеи своего любовника, вырывая новый, более громкий и откровенный отголосок наслаждения. Итачи всегда нравилось, когда Хатаке впивался в него зубами, забывал о своей осторожности, и делал это размашисто и сильно, сотрясая все юное тело и едва ли не вгоняя в грубую кору дубу за его спиной. Они занимались сексом не так много раз, но мужчина прекрасно чувствовал тело молодого любовника и быстро нашел нужный угол, чтобы доставлять Учихе как можно больше удовольствия с каждым новым толчком. Итачи терял всякое понимание происходящего. Восторг, счастье и блаженство — все это составляло откровенную мелодию стонов, слетавших с его уст. По его телу проходились электрические разряды каждый раз, когда головка члена задевала чувственную точку внутри. Учиху переполняла бесконечная любовь к человеку, дарующему ему столько наслаждения, и, находясь на пике, ломая все приличия и условности, он, будто в бреду, начал шептать его имя. Хатаке готов был сойти с ума. Какаши чувствовал, что вот-вот волна оргазма накроет его с головой, даже если он сейчас же остановится и будет слушать один лишь голос любовника, так сладко и самозабвенно мурлычущий его имя. Мужчина больше не мог себя сдерживать и, в последний раз толкнувшись на всю длину в дрожащее тело Итачи, он опалил дыханием его ухо и опасно-громко позвал по имени. Учиха широко распахнул глаза — и бурный оргазм заставил обоих оцепенеть в наслаждении, принесенном неземным экстазом вкупе с эйфорией. Итачи тут же обмяк в крепких объятьях, подхвативших его сразу после разрядки — Какаши уже знал, что мальчик сам себе не принадлежит несколько минут после оргазма. Хатаке бережно прижал его к себе, любовно целуя лицо и поглаживая по волосам. Он не спешил оставить его тело — это ни с чем несравнимое и не унимающееся ощущение пульсации внутри заставило достичь разрядки еще раз уже через пару минут после первого оргазма. И только тогда мужчина, хоть и слышал недовольное, неосознанное мычание мальчика, покинул его тело и вытер белую субстанцию. Они поменялись местами. Какаши сел на корень и удерживал Учиху на своих коленях, пока тот успокаивался и приходил в себя. Увлажненные ресницы Итачи подрагивали, затуманенные глаза бессмысленно смотрели вперед, но ничего не замечали. Лень и сонливость окутали Учиху и так велик был соблазн поддаться искушению, но уже совсем скоро ему нужно было вернуться на территорию клана. Снова вернуться в жестокую реальность, где нет места счастью. Снова… — Я люблю тебя, Итачи, — Какаши произнес эти слова спокойно, без лишних эмоций, но каждой клеточкой мальчик ощущал в них нежность и искренность. — Сильно-сильно? — Он понимал, как это глупо звучало, но все же задал вопрос, не боясь осуждения: Итачи знал, что упрека за них со стороны Хатаке он не услышит. — Сильно-сильно, — с той же безмятежной интонацией, что и прежде, отозвался Какаши. Учиха чувствовал, что морально он на грани срыва, и, словно ради того, чтобы подлить масла в огонь, Хатаке поцеловал его в висок и укрыл своей курткой. Это стало последней каплей, давшей волю эмоциям. Итачи молча опустил голову, прижался к груди Хатаке и, не сдержавшись, позволил горячим слезам скатиться по его щекам, пока любовник этого не видел, занятый тем, что целовал каждую фалангу его пальцев. У Итачи всегда были холодные руки — ему сложно согреться. У Какаши было достаточно тепла, чтобы отогреть этого мальчика и больше никогда не позволить ему замерзнуть. Но Учиха уже тогда знал, что вскоре они оба навсегда обратятся в лед, лишенные единственного источника огня — их драгоценной любви.

По его вине.