Не заходи за черту

По сути своей боль — это лишь отражение тебя. Боль и любовь — это то, из-за чего ты пишешь спонтанные строчки в заметках, и любовь эта может быть к чему угодно: к человеку, миру или самой обычной ночи, когда ты чувствуешь себя так, будто тебя вырезали из мира. Любовь приводит к боли, и Мирон знает эту аксиому как расположение татуировок на своем теле. То есть, идеально. На часах пять утра, и в девять он должен выйти из дома. В десять он записывает «Биполярочку», и это до сих пор остается под знаком вопроса в его голове. Как когда-то он вписывал в треки строчки о любви к Ване и думал: зачем они здесь нужны? Вдруг он догадается? Порчи говорит, что ему не нравится «Биполярочка». Что она какая-то не такая. — Think it over again, — говорит Дарио, когда слышит о том, что Мирон хочет опубликовать этот трек. — It’s so strange. You know. Порчи — замечательный и честный человек. Они дружат уже столько лет, и Мирон до сих пор удивляется, как его искренность не сдохла под напором лет, людей, популярности. Как Дарио остается собой? Где его спасательный круг? Потому что Мирон не умеет в эту искренность уже достаточно давно. Потому что у него проблемы и пыль по углам дома. Потому что периодически он не знает, как чувствует себя. — Я и сам понимаю, что лучше бы оставить ее нам, — говорит Федоров. Они сидят на хате у Мирона, и это уже привычный вечер — просто говорить о чем-то, просто находиться рядом. Иногда ему кажется, что их кто-то приворожил друг к другу, потому что когда они не видятся больше двух дней, Мирону чудится, что всю их дружбу кто-то придумал. Ему постоянно хочется быть рядом, чувствовать человека. Иначе это не имеет смысла. — Но... я не знаю. Я просто чувствую, что иногда надо выкладывать что-то такое личное, не только аудиокниги. Порчи смеется и поднимает стакан с виски, произнося «За тебя, браток» на русском. Это звучит ужасно, но Мирону нравится этот акцент и этот неуверенный русский после стольких лет в России. — За искренность, бро. Они пьют до шести, и Дарио уходит в гостевую спальню, потому что ему тоже ехать на студию. Мирон не может заставить себя лечь спать. На улице красиво, и он почти выкладывает фотку в инстаграм с подписью «Слишком прекрасная ночь, чтобы спать», но останавливается. Пусть эта ночь будет только для него. *** В Ване нет ничего идеального, и Мирон правда не понимает: почему? Почему его глючит на этом человеке уже несколько лет? Почему он любит, даже ни разу не разговаривая об этом, и почему ему хватает даже пары встреч в месяц, чтобы удовлетворить свои мысли и свое «Я так скучаю»? В какой-то момент, на третий год любви без каких-либо изменений он понимает: это самовнушение. Это просто ебаный обман самого себя, чтобы двигаться дальше. Это подпитка его боли и его горечи, потому что без боли не будет творчества. Ему нужен источник проблем любовного типа, и он находит идеальный вариант. Друг, с которым ты точно не перестанешь общаться, потому что вы работаете вместе. Натурал с кучей девушек за спиной. Тот, с которым точно ничего не получится, и которому он не сможет признаться в чувствах, хотя бы потому что ему всегда будет нужен бэк-мс, а Ваня в этом идеален. И в этот момент он осознает каждый свой пунктик в личной привязанности к Евстигнееву: и паранойю, что Ване на него похуй, и слежку за всеми соц-сетями, и желание ухаживать за ним, пропадающее, когда они оказываются рядом (Ваня супер самостоятельный человек, который действительно все может сам, и желание оберегать — это всего лишь фикция, которая может жить только в его мечтах). До него доходит смысл каждой ночи, проведенной рядом с телефоном в надежде, что вот сейчас Ваня выложит историю, в которой он будет о д и н, без Насти. Понимание не всегда несет за собой облегчение, но Мирону почему-то легче. Безмерно легче, будто с плеч резко спихнули груз. Будто он нашел ту истину, за которой гнался всю жизнь. Это, конечно же, не она, это всего лишь его ебанутая любовь, но ощущается как выигранный в казино джекпот. *** Проходит месяц с их последней встречи, и Мирон снова начинает листать инстаграм Вани до конца. Это помогает вспомнить. Они случайно встретились в 1703, когда Дарио написал: «Я так заебался проводить время с какими-то непонятными людьми, чувак». Мирон: Это намек? Порчи: Вся моя жизнь — это один большой намек на побухать. Мирон: Так и знал, что ты алкоголик. А сколько лет оправдывался и говорил, что все по фану. Порчи: Я алкоголик по фану. Порчи: Так что, ты собираешься составить мне компанию, или мне уже можно заносить твой номер в чс? Мирон: Семнашка? Порчи: Понимаешь меня с полуслова, братан. В баре шумно, людно, и какая-то девушка с порога налетает на него. — Извините. Можно с вами сфоткаться? — Мирон терпеливо кивает, хотя ему совершенно не нравится такое начало вечера. — Спасибо большое. Я так люблю тебя! И треки твои люблю! Особенно «Где нас нет», она моя любимая. Иногда Мирон скучает по тем дням в Лондоне, когда его никто не знал. Когда в России он мог ходить по центру Москвы и просто гулять. Не париться о том, как он выглядит, и застегнута ли у него ширинка, потому что максимум, который с ним произойдет — это смех какого-нибудь чувака, который это заметит. Сейчас любой его проеб есть в твиттере, инстаграмме, новостях. Читай записи о своей жизни в интернете столько, сколько душе угодно. Мирон немного теряется в своих мыслях, а потом чувствует, как его хлопают по плечу. — Эй, ты здесь? Земля вызывает Мирона. Ваня стоит весь такой великолепный: пьяный и улыбчивый. На нем total black look, который так идеально сочетается со светлой кожей Евстигнеева, и это немного выбивает Мирона из реальности. Он обожает и одновременно ненавидит вот такое. Он абсолютно не готов к нападению. Иногда Мирону хочется рассказать Ване, как его присутствие влияет на него. Но потом он приходит в норму и даже не задумывается об этом. — Хэй, привет. — Они обнимаются. — Ты че здесь делаешь? — Бухаю, как и обычно. И я уже почти в говно. Ваня смеется, и Мирон хочется сказать: хватит, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, я не хочу весь вечер думать о твоих губах, о твоем голосе; остановись сейчас же. Ваня смеется, и Мирон молчит. Как и всегда. Потому что, на самом деле, что он может предъявить Ване? «Не смейся рядом со мной, я теряю реальность из-за этого. И рядом с другими не смейся, я все еще умею ревновать». Звучит дико даже в голове. Еще в какой-то момент до него доходит, почему ему достаточно видеть Ваню так редко, когда с Дарио ему хочется видеться каждый день. Невозможность зайти дальше дружеского общения вызывает боль, и каждый раз, когда они вместе, Мирон просто запоминает все, что видит. Потом прокручивает в голове все случившееся еще раз, и еще раз, и еще, и так очень и очень долго, просто потому что кроме фантазий у него нихуя нет. Его фантазии намного лучше, чем вся эта реальность со всеми ее прелестями. Ему уже хочется снова уйти в себя, но Ваня хватает его за руку. — Пойдем, нам Дарио машет. Я слышу его голос даже с другого конца бара. Мирон хочет сказать «Нет, подожди, я хочу побыть с тобой», но это не совсем дружеская реплика, поэтому он молча следует за Ваней. Не вырывает руку и позволяет себя вести. Все его чувства концентрируются на ощущении чужой руки на своей. Чувствуется идеально. У Вани теплые руки, и все они покрыты бессмысленными татуировками. Он весь такой: на первый взгляд бессмысленный и пустой, но копни глубже и охуеешь. Мирон иногда проваливается глубже, и ему нравится там — в личном пространстве Вани. Это случается, когда Ваня пьян и не контролирует слова, и Мирон даже немного рад, что без алкоголя Евстигнеев не позволяет себе такого. Потому что когда Ваня пьян, ему не надо контролировать взгляд и убирать из него нежность. Потому что когда Ваня пьян, ему не надо бороться с самим собой за лицо — хоть засоси Ваню, на утро они посмеются. «Просто пидорство в жопе заиграло» скажет Мирон с утра, и Ваня поверит. Они бухают, вокруг них куча незнакомых людей, но Дарио веселится, и поэтому Мирону спокойно. Ему хочется, чтобы близким людям было комфортно, и ради этого комфорта он готов сделать многое. Хотя бы уехать из бара — ну, если бы Порчи сказал «Мне грустно, поехали домой». Ему бы пришлось расстаться с Ваней, но он бы сделал это. Он очень рад, что уезжать не надо. Потому что через час Ваня уже абсолютно бухой. А когда Ваня бухой, в нем просыпается желание тактильного контакта. Он рассказывает какую-то тупую историю и постоянно запинается, смеясь. Их плечи и бедра соприкасаются, потому что на диванчиках мало места, но Ваню это не волнует от слова совсем. Федоров и сам не знает, чего хочет больше: притянуть его ближе или выбежать на свежий воздух. Ваня залпом выпивает рюмку какой-то хуйни, запрокидывая голову. На несколько секунд Мирону открывается вид на выступающий кадык, шею, левую ключицу (его черная футболка немного сползла, и это уже выглядит слишком блядски). Ваня вытирает каплю алкоголя на щеке рукой и наклоняется к уху Мирона. — Пойдем покурим, — он пытается перекричать музыку, и Федорову хочется выключить все звуки планеты, чтобы просто слушать его голос. — Давай. Они вылезают из-за стола, Ваня хватает кинутую на стол пачку. На улице он прикуривает от «Купи себе свою, уебок» и дает ее Мирону. — У тебя вообще есть другие зажигалки? — Зачем покупать какие-то другие, если у меня есть такие замечательные свои? — смеется Ваня и курит. Это выглядит как искусство, потому что даже бухущий в хлам Ваня делает все как-то по-своему эстетично. Его бы ни за что не напечатали в модных журналах, но Мирон готов обклеить его фотками всю свою квартиру. Ваня облокачивается на стену и приседает на корточки. — Тебе плохо? — Мирон подходит ближе. Думает секунду, но в итоге кладет руку ему на плечо. — Вань, эй. — Да просто, знаешь, думаю о всяком. О всякой хуйне, по которой загоняюсь. Бухаю, чтобы не думать, но в итоге снова и опять. У Евстигнеева грустная улыбка, и это почти как удар под ребра. Что произошло и почему ему так плохо? Кто-то его обидел? Или это пьяная хандра? Угадать невозможно, хотя бы потому что они почти не общались месяц, и Мирон хочет машину времени. Чтобы исправить эту дыру между ними, которая, на самом-то деле, всегда была. У Мирона — из-за чувств, которые надо сковывать. У Вани — из-за недостатка общения с Федоровым. Мирон молчит, и Ваня несвязно говорит: — Бля, чувак. Извини. Я точно не хотел тебя грузить. Это просто какие-то эмоции, и я не могу их контролировать. Ничего страшного. Просто... — Ты всегда можешь рассказать мне, если что-то случилось, — перебивает его Мирон. — Да я знаю, что ты всегда меня выслушаешь, — нервно смеется Ваня, и у Мирона пробегают мурашки по спине. — Это вроде как не так серьезно. В общественном понимании. Но я загоняюсь, энд итс нот окей. — Неважно, как это будет звучать — серьезно или нет, — Мирон пытается заставить работать плавящийся мозг. — У всех разные понимания серьезного. И если для тебя это важно, я не буду... смеяться или что-то подобное. — Мужик, ты лучший, — Ваня улыбается более искренне. — Но ты вряд ли сможешь помочь. Вряд ли вообще кто-либо сможет. Это только моя проблема. Они смотрят друг другу в глаза, и Мирон кивает. Его сигарета почти истлела, но пепел не падает. Он понимает, что все это время не двигался, и его рука все еще на плече Вани. Становится немного неловко, и он отодвигается. Это больнее всего. То, что Мирон ему не поможет. Так всегда говорят людям, которые тебе дороги настолько, чтобы не обижать их грустной честностью. Конечно же, во многих проблемах близкие не помогают. Разговор с ними не решает ничего, но от него тебе становится морально лучше. Мирон знает, что в любой хуйне он может просто написать Ване. Просто поговорить с ним, даже если о работе или ВМ. Ему станет легче просто от знакомого стиля написания, от стикеров с котами и какой-нибудь фоточки посреди разговора. Ваня любит неожиданно скидывать фотки. Мирон догадывался, что только он так реагирует на их общение, но теперь он точно знает, и это сложно, очень сложно. Даже если ты уверен в чем-то на девяносто процентов, узнать правду — это всегда больно. — Да, я понимаю, — он все-таки говорит. Во рту сухо от сигареты, и ему хочется набухаться в абсолютные дрова, чтобы забыть об этом разговоре и, может быть, о Ване тоже. Хотя бы на несколько часов. — Но ты просто знай, что я всегда готов поговорить о твоих проблемах. Да и не только о проблемах. Я всегда готов поговорить. — Спасибо, Мир. На улицу вываливается довольный Порчи с бутылкой виски. Это выглядит как настоящая судьба, и Мирон выхватывает бутылку у него из рук. Пьяный Порчи еще милее, чем трезвый. Обычно его бесят чрезмерно счастливые бухие люди, но, как и всегда, с Дарио это не работает. Он выпивает из бутылки и понимает, что ему нечем зажевать ужасный привкус и горечь. Мирон понимает, что не контролирует свои руки, и что бутылка сейчас упадет, так что он ставит ее на асфальт как можно быстрее. Он точно не хочет этого. Не хочет этой ебучей истерики, вызванной алкоголем и очередным подтверждением, что нахуй не сдался своей любви. Он жалеет, что вообще приехал сюда. Именно поэтому он любит свои фантазии, именно поэтому он не хочет видеть Ваню чаще, чем раз в месяц. Он просто боится, что не выдержит. *** До тура две недели, когда ему пишет Женя. Женя: Хочу сказать, что это, может быть, не мое дело, но когда ты в последний раз думал о своем здоровье, а не о творчестве? Женя: Я тебе кто, менеджер или мамочка? Мирону правда очень стыдно. Очень-очень. Его мысли о грустном не должны были привести к тому, что за полмесяца до концерта он слег с больным горлом, но так и происходит. Мирон: Так много вопросов. Мне надо подумать. Женя: Ты не уйдешь от разговора, даже если очень постараешься. Женя: Так какого хуя? Мирон: Что именно? Женя: Какого хуя мы вынуждены отменять репетиции не потому, что ты идеально знаешь материал, а потому что ты, блять, дурак? Федоров надеется, что если он пропадет на часик, она успокоится. Ему всегда было трудно спорить с ней, потому авторитета у Жени было больше, чем у его собственной матери, кажется. Женя: Не игнорируй меня. Женя: Ты доиграешься. Мирон правда не хочет знать, что она придумает, и сидит несколько минут перед телефоном, смотря в неоткрытый диалог. Женя: Тебе пиздец. Мирону немного смешно, но тут он видит всплывающий на весь экран сигнал, что ему реально пиздец. Женя решила не тратить время на сообщения, а сразу позвонить. Чтобы не мог отвертеться. Мирон стонет и нажимает «Ответить». — Да? — Хуй на, Мирон. Ты меня бесишь. — Извини. Они молчат несколько секунд, потому что Женя действительно бесится, и он уже знает, что нужно подождать какое-то время. Станет легче. — Ладно, хорошо. Мои нервы не стоят твоих выходок. Как ты себя чувствуешь? — Немного болит горло. — Ты лечишься? Мирон задерживает дыхание на секунду и не знает, что делать. Ему не хочется врать, но сказать, что у него нет желания лечиться — подписать себе смертный приговор. На самом деле, у него нет желания вообще ни на что, но это не имеет значение. Особенно, когда скоро тур. Жене не нужны лишние волнения, они действительно не стоят ее нервов. Скоро станет легче. Всегда становится. Сегодня ты закрываешься одеялом и представляешь, что мира не существует, и что если закрыть глаза, все исчезает. А завтра ты уже запрыгиваешь в трейлер и смеешься над абсолютно дурацкими шутками, летящими из разных концов машины. Главное пережить. — Да, конечно. Мне уже намного лучше. — Мир. Ты думаешь, я знаю тебя первый день? Я буквально вижу, как ты лежишь под одеялом и думаешь, как лучше мне напиздеть. Мне все это не нравится, и я не собираюсь полагаться на тебя. Скоро тебе прибудут лекарства. — Жень, может, не надо? У меня аптека под домом, я сам могу сходить- — Нет, ты и дальше лежишь в своей кровати. А лекарства приедут сами, — ее голос смягчается. Она всегда понимает, когда ему плохо, и даже если делает вид, что это ее не касается, все равно проявляет заботу. Знает, где нужно надавить, а где можно пустить все на самотек. — Знаю, что это не поможет, но не загоняйся, Мир. Все будет хорошо, у тебя точно все получится. Не в первый раз мы отправляемся в тур. Просто попытайся отвлечься, ладно? — Мирон молчит, потому что у него нет желания отвлекаться. — Ладно? — Ладно. Я постараюсь. Они прощаются, и Мирон стонет в подушку. Он абсолютно не хочет видеть кого-то в своей квартире. Несколько дней, что он провел дома с больным горлом, прошли в кровати и на кухне (иногда ему очень хотелось кофе). Мирон три дня не был в душе, на нем растянутая черная футболка с пятном молока, но, наверное, ему действительно нужна какая-то причина встать и начать ухаживать за собой. Он в который раз удивляется, как у Жени получатся делать то, что ему не нравится, но то, что ему определенно нужно. Он идет в ванну мимо окна, и ему хочется прыгнуть в него, приземлившись в колодец двора. *** Спустя три часа в дверь стучат. Мирон почти счастлив, что человек не звонит в звонок, потому что звонок звучит ужасно в любое время. Особенно, когда ты несколько дней слышал только шум машин из открытой форточки, кофемашину и какие-то треки по радио. Он не смотрит в глазок и открывает дверь. Лучше бы посмотрел в глазок и приготовился. Почему он не пользуется советами мамы, которая говорила ему в детстве: смотри, кому открываешь дверь. Дурацкая самонадеянность. На пороге стоит Ваня и улыбается обезоруживающее. На нем солнечные очки, и Мирону становится смешно. — Привет, — Ваня переступает порог квартиры. — Я с подарками. Ему в руки всовывают небольшой пакет. В нем различные лекарства, но Мирон сразу же забывает об этом. Он концентрирует взгляд на Ване, на небритой щетине, на морщинках в уголках глаз и немного потрескавшихся губах. Мирон кашляет, прочищая горло. Пауза затягивается, и это уже неприлично. — Да, привет. Не ожидал, что Женя пошлет тебя. — Как только она написала мне, что ты тут умираешь без людей, я сразу же понял, что это моя возможность побыть супергероем. Ты как? — Нормально. Наверное. От Вани пахнет сигаретами, и ему резко хочется покурить. Его запас кончился в первый день, но это не показалось такой уж проблемой. Сейчас же он чувствует себя акулой, перед которой пустили кровь. — Ты чего? Выглядишь так, будто хочешь меня сожрать, — Ваня улыбается, и Мирон думает, что на его месте он бы смутился и захотел поскорее уйти. Но Ваня спокоен и расслаблен, опирается рукой о тумбочку при входе и не спешит делать вообще ничего. — Просто от тебя пахнет сигаретами, и я- — А, все ясно. Они выходят в подъезд, и Мирон подкуривает с настоящим удовольствием. Это ощущается идеально. На третьей затяжке до него доходит: он захотел чего-то очень сильно. Захотел чего-то. Это впервые, когда всего за несколько дней приступ «мне не нужно ничего от этого мира» начинает заканчиваться. Мирон знает, как это происходит. Сейчас он захотел покурить, а завтра утром проснется с ощутимым желанием жить. Рядом стоит Ваня, и это объясняет очень многое. Наверное, стоило и раньше просить Ваню привезти ему что-нибудь или, например, звонить ему. Он явно лучше других лекарств. Он ставит напоминание в своей голове «поблагодарить Женю». — Так что? Как ты себя чувствуешь? Явно не особо нормально. По Ване действительно непонятно: это наигранно легкий тон, или он действительно считает эту ситуацию простой. — Я... знаешь, забылся на какое-то время. Просто не хотел ничего делать. Такое бывает, особенно со мной. — У меня такое тоже бывает, но я предполагаю, что у тебя все проходит достаточно серьезнее. Мирон кивает, и докуривают они под Ванин рассказ о бездарном водителе такси. — Я очень хочу жрать. У тебя есть что-нибудь? — Не-а, — Мирон пожимает плечами. — Мне не хотелось есть. Какое-то время. — Так, ну это уже не окей. Это точно не окей. Надевай самый толстый пуховик и шарф, и мы пойдем спасать тебя. Мирон хочет сказать: ты уже меня спас. Хочет сказать: тебе не надо делать ничего дополнительно, просто будь рядом. — Женя сказала не выходить из дома. — Она тебе кто, менеджер или мамочка? Мирон молча одевается. *** Это похоже на сказку, в которую Мирона занесло по чистой случайности. Они с Ваней оставались наедине очень редко в последнее время, можно сказать и не оставались. Самое яркое воспоминание — угол дома рядом с Семнашкой. Его все еще немного мутит от воспоминаний о той ночи. Но сейчас они уже почти три часа сидят в кафешке недалеко от дома Мирона. Оба в капюшонах, Ваня еще и в кепке. Сейчас им действительно сложно делать что-то в людных местах без какой-то защиты. Это напрягает, если честно. Сейчас Мирон по-настоящему понимает, почему Ваня первое время выступал с гримом Охры и никому не рассказывал о своей личности. Не только ради мистики на сцене, это была банальная защита личной жизни и комфорта. Становится легче. Мирон пишет в заметках какие-то строчки, крутящиеся в голове, пока Ваня выходит в туалет. Он не осознает, что пишет, просто вываливает эмоции. Они все еще сидят в кафе, и Мирону становится легче. Ему хочется сломать мир и построить его заново, сбежать на край земли, а потом вернуться и начать тур. Это ощущается очень странно после нескольких дней дома, но Мирон не жалуется. Гиперактивность лучше, чем желание выброситься в окно, и это факт. *** Каждый день в туре — это странно, и Мирону снова приходится привыкать к ощущению постоянного присутствия людей рядом. Если бы не отдельные номера в отелях, на третий день Мирон бы начал огрызаться и обижать друзей, но у него есть время для самого себя, и это прекрасно. Время «для себя» он не готов тратить ни на Дарио, ни на Ваню. Он не врет сам себе и понимает, что он все еще не в порядке. Когда он в порядке, ему нужно обнимать Дарио за плечи и просто сидеть рядом почти весь вечер, делая что-то в телефоне. Когда он в порядке, он смотрит на Ваню и любуется. Когда он в порядке, ему не нужны четыре стены с кроватью, чтобы быть целостным. Это все еще не «я ничего не хочу», но теперь это повышенная усталость. Он не чувствует тела после концертов, и это пугает до безумия. Ему кажется, что на земле осталась только его душа, тело он отдал толпе. Каждый раз, выходя за кулисы, он понимает, что на грани падения. Ваня хватает его за руку, когда Мирон оступается на ровном месте. Это называется «годы, проведенные вместе», и Мирон быстро отдергивает руку. Он безумно благодарен Ване за то, что поддерживает и просто рядом, но. Но ему всегда чего-то не хватает. Он стоит на сцене и чувствует, что хочет упасть вниз. Он выходит за кулисы и сдерживает желание выйти на холод, к толпе разъяренных школьников. Он сидит с ВМ в баре и хочет скупить все бутылки алкоголя, представленные на витрине. Мирон просто хочет, чтобы все стало хорошо. *** К пятому городу его отпускает. Ну, то есть, правда отпускает. Совсем. Он выходит из машины при въезде в город, хрустит спиной и пальцами и дышит-дышит-дышит. Ему нравится зима за контраст в температуре между помещением и улицей. Ваня встает рядом и подкуривает. Молчит. Мирон бы решил, что тот обиделся на его ублюдское поведение, но Ваня перехватывает его виноватый взгляд и улыбается. Все хорошо. У Вани звонит телефон, и Мирон отворачивается. Он не видел, кто это, и видеть не хочет. Он благодарен, что тот отходит чуть подальше, но его тихое «я тоже скучаю, детка» все равно долетает до ушей. Все. хорошо. *** После тура ему пусто. Он пытается погрузиться в то, что хранится в заметках. В ненаписанные песни, в пережитую боль. Он долго смотрит на строчки и не двигается. Перечитывает их снова и снова, и снова. Приходит уведомление. Ваня: я в говно и соскучился Выглядит так, будто он перепутал номера, и Мирон не решается открыть сообщение. Ему немного страшно, но желание проверить, что это сообщение было действительно ему пересиливает. Мирон: Ты уверен, что хотел отправить это мне? Ваня: ага Мирон: Что ж. Мирон: Ты можешь приехать. Ваня: я в такси. еду к тебе Мирон хочет спрятаться в шкафу и сделать вид, что его просто нет. Он не понимает, чего от него хотят, и почему все происходит именно так. Он говорит себе: ты хотел этого столько времени, так что же сейчас? И не находит ответов. У него почти всегда есть ответы, но сейчас он просто н е з н а е т. Ваня приезжает через двадцать минут, и он действительно в говно. Ване грустно, и Мирон спрашивает: — Что случилось? Евстигнеев несколько секунд фокусирует взгляд на нем, а потом целует. Целует его. У Мирона внутри взрывы и лава вместо крови. Секунды превращаются в часы, и в голове ни одной мысли. Он отвечает на поцелуй, снимает с Вани кепку и гладит по волосам. Они жесткие и непослушные, как и всегда. Ваня не умеет ухаживать за волосами. Они прерывают поцелуй, и Ваня смотрит на него мутным взглядом. — Что? — не выдерживает Мирон. Он все еще не знает, что чувствует. Он будто бы попал в эмоциональный капкан и теперь не может вырваться из него. Не может почувствовать радость, не может осознать происходящее. Все похоже на плохую шутку, и сейчас ему чудится, что Ваня скажет «Я сделал это на спор, сори, бро». Но Ваня просто смотрит-смотрит-смотрит и тянется за еще одним поцелуем. Пробует на вкус целоваться и чувствовать щетину. Пробует, как это: чувствовать, что тебя прижимают к стене, а не ты. Мирон двигается почти на автомате, но постепенно он осознает. Он прижимает Ваню к стене, их губы соприкасаются. Мирону хочется задать очень много вопросов. Что значит «соскучился»? Почему они не разговаривают, а целуются? Что это значит для Вани? Мирон начинает смеяться, и Ваня смотрит немного обиженно. Но Ваня все еще пьяный, так что прощает это. Мирон смеется не потому, что ему смешно. А потому что Ване, наверное, просто хочется попробовать. Попробовать что? Попробовать любовь Мирона на вкус? Попробовать разрушить то, с чем Мирон борется уже много лет? Их дружбу. Они перемещаются на диван, и Ваня залезает к Мирону на колени. Они целуются еще полчаса, потом Евстигнеев неровной походкой выходит в подъезд. Мирону кажется, что он сейчас уйдет, но он всего лишь вышел покурить. Ваня засыпает на кровати Мирона. На двуспальной кровати Мирона, именно с той стороны, где обычно лежит он сам. Федоров долго смотрит на спящего Ваню. Он все еще в эмоциональном капкане, и ему страшно, что вот-вот его прорвет, и все пойдет по пизде, все реально пойдет по пизде. Ваня даже не догадывается, какой процесс запустил. *** Мирон включает над ухом Вани Twenty one Pilots, и ему совсем не стыдно. Он сам не помнит, когда нашел эту песню, но она показалась ему идеально подходящей к Евстигнееву. «Get up Johnny boy, get up Johnny boy, get up 'cause the world has left you lying on the ground. You're my pride and joy, you're my pride and joy». Он положил телефон на кровать и отошел подальше. «Get up Johnny boy because we all need you now. We all need you now». Ваня сонно потирает глаза и улыбается. — Это так мило и так по-уебски одновременно. — Все мы состоим из противоречий. Ваня выглядит расслабленным и спокойным. Он что, не помнит вчерашнюю ночь? Мирон хрустит пальцами на руках, и Ваня просит его перестать. — Раздражает этот звук. Johnny boy все еще играет. Слышатся хлопки в конце песни. Ваня позволяет ей начаться еще раз. — Как ты? Вчера выглядел не очень, — спрашивает Мирон. Ему немного неловко смотреть на Ваню. — Да? А мне кажется, я выглядел отлично. По крайне мере, тебе нравилось, когда ты меня целовал. Федоров смотрит и не видит ничего перед собой. Перед глазами пелена. — Ты помнишь? — Конечно. Я еще ни разу не нажирался в такое говно, чтобы с утра нихуя не помнить. — Ну... объясни тогда, наверное, какого хуя. — Какого хуя что? Мирон закрывает лицо руками. Разговор похож на представление в цирке, и ему кажется, что сейчас из шкафа выпрыгнет Дарио и скажет «Surprise!» Но из шкафа никто не выпрыгивает, и Ваня все еще ждет от него ответа. — Какого хуя ты так неожиданно решил пососаться с парнем. — Знаешь, иногда... иногда просто делаешь и не знаешь, почему. Тебе очень хочется, и ты спрашиваешь себя «Нахуя?», но ответа нет. Вчера было примерно так. Я бухал и подумал, что скучаю по тебе. Я, наверное, привык к тебе за время тура. Это странно, но я заказал такси и поехал. Мирон ничего не отвечает. Не знает, что сказать. — Ты вроде говорил, что ничего против бисексуалов не имеешь. Или это становится неправдой, когда бисексуалы действуют непосредственно на тебя? — Ты за одну ночь поцелуев с парнем понял, что би? — он смешно поднимает бровь. — Мне кажется, чтобы так утверждать- — У меня раньше были отношения с парнем. Правда, только один раз, но это, скорее, потому что мы в России. Ну, ты знаешь, как это трудно — скрывать свои половые связи. Федоров давится воздухом и охуевает, охуевает, охуевает. — Почему ты никогда раньше не рассказывал, что встречался с парнем? — Ну типа, а ты как думаешь? Не было возможности. Ты хотел, чтобы я такой «Привет, Миро, давно не виделись. Знаешь, я тут с парнем охуенным переспал, щас фотку покажу»? Так? Мирон не двигается. Ваня щелкает его по носу. — Ты хоть моргай. — Так это... это было разово? — Насколько я помню, вчера мы не зашли дальше поцелуев. У нас еще много вещей, которые мы можем попробовать. Ваня даже не спрашивает, не против ли Мирон. Подходит и быстро чмокает в губы. — Я в душ. Сделаешь кофе? Мирон не в силах отказать. *** Мирон знает, что любовь — это не только боль. Любовь может приносить и безграничную радость, ощущение, что весь мир у твоих ног, а город действительно под подошвой. Мирон не встречается без любви. Мирон не встречается с Ваней не потому, что не любит, а потому что Ваня не предлагает. Они видятся через день, он часто остается у Мирона на ночь, все прекрасно и спокойно. — Само понятие отношений часто все портит. Это как с теми мемами про свадьбу. Типа девушка идеальная, а жена ужасная. Ваня курит у него на хате в открытое окно. Мирон старается курить меньше, но рядом с Ваней это просто невозможно. Евстигнеев тянется к пачке каждые полчаса, и иногда Мирон удивляется, как тот еще не заработал рак легких. — Наверное. Не знаю. Никогда не замечал, чтобы что-то менялось. Мирон встречается с теми, в кого влюблен. Любовь не меняется из-за названий. Ване приходит смс от МЧС: «На основании штормового предупреждения ФГБУ в Санкт-Петербурге ожидается сильный снег, метель и ветер до 20 м/с». Он показывает сообщение Мирону и говорит: — Я считаю, что это судьба. Мне точно нужно остаться у тебя до завтра. — У тебя машина. — Тссссс. Все хорошо. Они не встречаются. *** Проходит достаточно много времени, когда Мирон спрашивает у Вани, лежащего у него на груди и листающего в ленте твиттера: — Ты меня любишь? Ваня по инерции продолжает листать ленту, но потом останавливается. Все еще смотрит в телефон, отвечая: — Не знаю. Да, наверное. — Как ты можешь не знать? Ваня поднимается и тянется к пачке. — Ну просто... как это понять? Типа, нет никаких тестов, пройдя которые, тебе дадут результат: влюблен или нет. Это сложно понять. У Мирона в груди самая настоящая пустыня. Ему страшно потерять эти не-отношения, но правда кажется важнее. — Мне легко. — И что же? Ты любишь меня? Ваня подкуривает и, наконец-то, поворачивается к нему. — Да. Мирон не хочет говорить, что любит уже давно. Любовь ради творчества превратилась в любовь ради любви. Это неважно, это только его проблема. — Ну... Я не знаю, что сказать. Они молчат. Ваня кидает пепел в пустую пачку. — Это проблема? — То, что ты меня не любишь? — насмешливо спрашивает Мирон. Ему не смешно. — Блять, я не не люблю. Я не знаю, как это понять. Я скучаю по тебе, хочу тебя видеть, мне нравится заниматься сексом с тобой. Мне комфортно рядом с тобой. Мирон молчит. У него опять никаких мыслей. Ему даже не больно. Мирон знает, что это временное чувство, что уже завтра он, возможно, не захочет даже вставать с кровати, думая об этом. Будет вспоминать все, что было, думать-думать-думать. Это, как обычно, ни к чему не приведет, но заставить себя не думать он не может. — Так что? — подает голос Ваня. Вопрос получается хриплым, и он откашливается. — Это проблема? Мирон сам не знает ответ на этот вопрос. Не узнает ни завтра, ни послезавтра, никогда. — Нет. Это не проблема. Мирон чувствует, что разваливается изнутри.