black/rose

Тайлеру шестнадцать, и его пальцы в краске. Ему понадобилось время, чтобы привыкнуть к цвету на своих руках — это всегда красный и чёрный, мазками растянувшийся на бронзовой коже. Сквозь ладони проходит сладкая дрожь, и сердце щемит в груди. Тайлеру шестнадцать, но его колени уже пригвождены к полу, и они болят. Он стоит перед распятием в собственной комнате, пальцы всё ещё влажные — подушечки касаются лба, в крёстном знамении следуют вниз по груди, но взгляд всё равно каждый раз срывается в сторону. Над письменным столом клейкой лентой неумело повешен портрет — быть честным, репродукция, которую Тайлер приобрёл в одной из прибрежных лавочек за пару центов. Распятый Иисус не так привлекает его внимание, как тёмные розы на бумаге, бордовые лепестки и чёрный, глубокий фон. Дрожащее «аминь» он шепчет не кресту, перед которым читает молитву, а подростку с картины: Тайлер не до конца понимает, чьи белокурые волосы украшены акварелью — парня или девушки, но для него это не имеет значения. Тайлеру шестнадцать, и ему нравится, как воск церковных свечей обжигает его пальцы. Половину своей жизни он уже отдал служению в храме и подготовке к семинарии, но рисованию — лишь пару дней. Это всегда красный и чёрный — жадный взгляд снова возвращается к портрету, и Тайлер прекращает моление, чтобы наперегонки с собственным сердцем подбежать к столу и схватить перемазанной ладонью кисть. Нет ничего интимнее. Под его рукой клочки бумаги, мятые и рваные, он рисует на каждом: пытается передать аккуратные черты лица, розовые губы и цвет глаз — он и заинтересовал его, когда Тайлер ошивался вдоль набережной в один из душных дней с мороженым в руке. Капли лениво стекали по пальцам, а глаза слезились от солнца — Тайлер плёлся домой из школы, когда усталый взгляд упёрся в козырёк одного из магазинчиков и прохладную тень под ним. — Здравствуй, Тайлер, — лавочник ласково окликнул его тогда, и Тайлер лишь кивнул, слизывая с кожи подтаявшее мороженое. Он планировал переждать это жаркое солнце и чуть погодя двинуться дальше, но какая-то непреодолимая тяга влекла его вглубь — прищурив глаза, Тайлер разглядывал пёстрые открытки, вывешенные на стене, и покрытые лаком миниатюрные репродукции. Тогда он ещё не имел понятия о гетерохромии, не представлял, с чем столкнётся его любопытный взгляд, но пара разноцветных глаз обезоружила и заставила застыть на месте. Приглушённо застонав и сделав несмелый шаг вперёд, Тайлер уставился на картину перед собой — она затерялась среди прочих благодаря своему тёмному фону и небольшому размеру. — Кто это? — он бормочет себе под нос и заталкивает вафельный стаканчик в рот, тяжело проглатывая, — эй, Марио, кто это? Мужчина за прилавком не слышит его, раздавая каждому вошедшему по бутылке воды, и Тайлер возвращается к своей находке. Костяшками пальцев проведя по поверхности, так, что жар прильнул к подрагивающим конечностям и животу, он вонзается взглядом в изображение: с картины на него смотрят глаза — карий цвет справа, голубой слева; светлые короткие кудри и мягкая полуулыбка. Понадобилось пару мгновений, чтобы принять решение — Тайлер выгребает из кармана школьных брюк последнюю мелочь и срывает картину со стены. — Понравилась? — Марио подмигивает ему, забирая деньги, но Тайлер уже скрывается за дверьми, так и не ответив — он кидает галстук в рюкзак и оправляет взмокшую рубашку, чтобы привести себя в относительный порядок и зайти опрятным в храм. Каждую весну в его родной Валенсии солнце припекает, словно сумасшедшее, и сейчас Тайлеру нестерпимо душно, когда он входит в зал и окунает пальцы в освящённую воду, чтобы после перекреститься. Минуты литургии он поёт, смирно стоя между хористами, но мысли всякий раз возвращаются к покупке — она лежит между листами учебника, скрытая подальше от посторонних глаз и абсолютно его очаровавшая. Тайлеру шестнадцать, и он всё ещё слишком молод, чтобы понять — что делать с этими чувствами и внутренним порывом, таким сильным и неукротимым. После службы он придёт домой и будет долго разглядывать лицо, спокойно глядящее на него с картины: Тайлер не до конца понимает, чьи белокурые волосы украшены акварелью — парня или девушки, но сейчас для него это точно не имеет значения. До этого дня его ладонь едва ли касалась карандаша и бумаги, но, смотря на пышные розы и тонкие кисти рук, красиво перекрещённые у колен, Тайлер хочет рисовать. Это глубокое чувство, вынуждающее отыскать среди тетрадей листы и старые краски, и кожа по всему телу покрывается мурашками, стоит только окунуть кисть в воду и сделать первое прикосновение — неуверенное, красным по белому, дрожащей рукой провести круг. Дыхание учащается, а после вовсе спирает в груди — Тайлер неопытен, робок, и от этого только кусает собственные губы, когда влажные пальцы еле удерживают кисть. Он сразу же разглядывает одно маленькое слово на картине перед собой, справа в углу — подпись художника, либо имя позирующего, Тайлеру невдомёк. Недолго думая, он смело именует им это красивое лицо — «Марлен». Буквы тянутся белым, после оставляя точку в конце: «Марлен» — Мария и Магдалена. Тайлер улыбается этому совпадению, буквально посланному свыше, и не заставляет собственное сердце ждать долго — горячо влюбляется в эти необыкновенные глаза, в тяжёлые бутоны роз, украшающие волосы и глубину чёрного цвета, пролегшего позади прямой осанки. Тайлеру шестнадцать, и через пару лет он станет выпускником, после — семинаристом, но сейчас он рисует один и тот же портрет, совершенно безбожно отдавая себя этому делу. Стен в его комнате не видно за пока ещё небрежными штрихами и слоями краски, выведенными на обрывках листов, но Тайлер действительно старается. Влюбляется так просто и так быстро — «Марлен», тоскливо сидящий в окружении цветов, греет его кровь и занимает все мысли. Бог не уходит на второй план, лишь оттеняет пылкое увлечение — «Марлен» становится другом, но не смеет заменить Его, в юном воображении приобретая всё же женские черты. Тайлеру не видно фигуры в силу позы и накинутой сверху одежды, но влюблённое сердце подсказывает — это непременно девушка. Недосягаемая и искушающая, с закрытыми бутонами роз в вьющихся волосах, пускай и коротких, с томным, удивительным взглядом. По крайней мере, Тайлер желает так думать. И когда он с грустью смотрит на эти пунцовые цветы, прислонившись лбом к окну, Тайлеру уже двадцать. Его комната в бурсе, как и десятки остальных, скупа на роскошь — скромное жильё, под стать студенту духовной семинарии, но приносящее Тайлеру неподдельное счастье. Сдав экзамены на «отлично» и получив рекомендации от архиерея храма, стенам которого безоговорочно отдал всё детство, Тайлеру удалось выбрать свой путь, началом которого послужило это учебное заведение. Мрачное и холодное, всё же греющее его тихую душу. Куст роз за окном навевает мысли о первой любви — такой странной и искренней, что Тайлер улыбается про себя, сдувая с рукавов чёрной рубашки несуществующие пылинки. Тайлеру двадцать, и эти цветы точно прорастают в его лёгких — на занятиях, в свободное время, находя себя на скамье под тенью деревьев, он рисует, украшает поля тетрадей листьями и колкими шипами. Линии становятся чётче и увереннее, пальцы порхают над бумагой, нанося плавные штрихи и передавая натуру с поразительной точностью — Тайлер рисует товарищей, собственную комнату, очертания капеллы, виднеющиеся за окном. Весна в Испании остаётся неизменно жаркой, особенно, когда чёрная ткань пиджака притягивает к себе свет — в такие дни Тайлер предпочитает оставаться наедине с собой в прохладе комнаты, растрачивая оставшиеся силы на рисование. Это всё ещё красный и чёрный, как и годы назад — пышные розы и тонкие, желанные кисти рук, красиво перекрещённые у колен. Тайлеру двадцать, но лицо, которое он переписывает снова и снова, всё так же безукоризненно очаровательно — та же светлая кожа, ресницы, отбрасывающие всё те же мягкие тени. Голос ломается, когда он шепчет молитву этому лицу, чувственно лаская любимое имя на языке. Нет ничего интимнее. Тайлеру двадцать, и он находит то, что под риском смерти не пожелал бы найти: глаза разного цвета приписываются дьявольским отличительным чертам, он читает об этом в одной из книг; тёмный правый, голубой левый — метка Зла, которую наносили художники на свои пугающие картины. Прочие мифы подтверждали эту теорию, и Тайлер почти потерял себя в собственном суеверном страхе — безнадёжно влюблённый, он долго косился на портрет, но позже отмёл эти глупости. Тайлеру двадцать, и он послушен и скромен, выступает примером для многих — первый среди остальных студентов принимает священный сан. Тёмная рубашка на его плечах всегда идеально выглажена, кипенно-белый квадрат воротника ярко контрастирует со смуглой кожей. Его пальцы и сейчас в краске — это красный и чёрный. Перед восхищённым взглядом лучшая версия «Марлена», собственноручно им нарисованная — Тайлер смаргивает подступившие слёзы и ласково проводит по красивому лицу рукой. Вряд ли бы он нашёл своё призвание, если не эти глаза — Тайлера приглашают писать многие храмы родной провинции, именно его умелым, одарённым рукам доверяют реставрировать иконы. — Sub rosa, — он стоит на коленях перед мольбертом и жадно разглядывает нарисованное, чувствуя возбуждение. Остаётся один на один со своей страстью — «Марлен» смотрит на него из-под опущенных ресниц, держа между скрещёнными ладонями пурпурный цветок. Тайлер приносит молитву, целуя кончики собственных пальцев и притягивая их после к сердцу. В его руке чётки — он, разгорячённый, болезненный, читает Розарий, посвящая время скорбной тайне. Взгляд темнеет, и тяжесть собирается под рёбрами. — Mysteria Dolorosa, — огонь свечей в его комнате неспокойно танцует, кидает на стены тёплые отблески — за окном ночь, и жаркий ветер то и дело подбрасывает шторы к потолку. Внутри него самого такой яркий свет, что порой Тайлеру становится невыносимо. * Нью-Йорк встречает своей суетой. В левой руке чемодан, правая нервно перебирает чётки — выражение лица, как и следует статусу, непоколебимо, но между сердцем и головой Тайлер чувствует удушливую тревогу. Мегаполис давит, мощно нависает и норовит проглотить — Тайлеру только двадцать восемь, но его уже приглашают на реставрацию в один из известнейших храмов Соединённых Штатов — собор святого Патрика. Он совсем не подготовлен, маневрирующие машины заставляют вжать голову в плечи, а взгляд беспокойно бегать с одного высотного здания на другое. В Валенсии в это время года солнце обычно слабо ласкает кожу, скользит своим светом по черепичным крышам, но в Нью-Йорке нулевая температура — Тайлер не считает январь помехой и прячет чётки, чтобы освободить руку и купить мороженое. Сладкое успокаивает на время и приводит мысли в порядок. Ему сложно управиться с картой, поэтому Тайлер откладывает поиск отеля на потом и разглядывает местных: трепет вызывают уличные музыканты, просто улыбающиеся прохожие — каждый здесь расположен к дружелюбию, и Тайлер не может не улыбнуться в ответ. Некоторые из встречных предлагают ему свою помощь с багажом, девушки бойко здороваются, завидев молодого священника. Свернув в ближайший парк, Тайлер позволяет себе облегчённо выдохнуть — устремляет взгляд в плотное небо и просит благословения. «Марлен» давно предался забвению, оставив после себя терпкую тоску, что наполнила собой сердце. Увядает даже самый красивый цветок — Тайлер узнал это. Сейчас же он кидает удивлённый взгляд на архитектуру вокруг и снова чувствует себя шестнадцатилетним, совсем не вспоминая о когда-то любимых глазах: с мороженым в руке, пускай и в белом воротнике священнослужителя, но юный сердцем и несомненно неопытный в этом шумном городе. Толпа направляет его, и Тайлер решает просто прогуляться: слышит шум крыльев, когда голуби взмывают в небо, оставляя памятники стоять на сильном ветру, детский смех и зов гитары — всё вокруг дышит жизнью и наконец приводит в чувство. Приводит в чувство и после сразу же вонзает пулю в лоб. Его тянет — действительно, это сила, которой Тайлер не способен противостоять, — тянет просто свернуть на эту дорогу, покрытую хрустящими листьями, и просто наткнуться взглядом на нечто яркое. Оно мешает взгляду, рябит, заставляет прищуриться, но после открыть глаза. Светлое, льющееся на ветру: короткие кудри пшеничного цвета, цвета, ослепляющего его на мгновение — Тайлер узнал бы эти волосы, будучи мёртвым, слепым, съехавшим с катушек — неважно. Сердце разбивается об его рёбра и замирает навсегда. Листья подбрасывает ветер. Это до сих пор красный и чёрный — Марлен. Марлен. Ноги наливаются тяжестью и подкашиваются, но всё же удерживают хозяина, поэтому Тайлер позволяет руке подвести себя — роняет мороженое, потому что это невозможно. От обрушенных на сердце эмоций воздух застревает у него в горле и норовит вырваться из груди криком — он сталкивается со своей ожившей болезненной фантазией буквально лоб в лоб на этой узкой дорожке. Сразу же по приезде, в маленьком парке, тихом и совсем безлюдном. Невозможно. — Вы в порядке? — голос говорит с ним откуда-то с небес, но Тайлер продолжает упрямо смотреть в эти глаза — карий и голубой. Глаза, что вырисовывал годами, цвет которых вознёс превыше Самого, сейчас вглядываются в его лицо с беспокойством и слегка щурятся, — ух ты. Это настоящее кощунство со стороны церкви — забирать таких симпатичных парней. Чёрт, флиртовать с Вами не грешно?.. Я сказал «чёрт»?.. Ох, простите меня. Тайлер хочет вытолкнуть из себя хоть слово, хоть один ничтожный звук, но получается лишь полуохрипший выдох. Это молодой парень — высокий, широкий в плечах, и вовсе не хрупкая девушка, которой Тайлер когда-то отдал своё сердце. Красив, как чёрт: безупречно сложенный, во всём облике являл удивительную гармонию — от мягких кудрей и пронзительных глаз до кончиков пальцев. Горячее разве что только солнце. Тайлер не до конца разбирает английскую речь, но и это уходит на второй план. Голова идёт кругом. Воздушные замки рушатся, словно Башни-близнецы, погребая под собой всё, что он когда-то любил. — Марлен?.. — сквозь пелену слёз он видит, как парень напротив незамедлительно опускается на корточки и ловко достаёт из кармана платок. Одно движение, и чужие руки касаются обуви Тайлера, чтобы вытереть упавшее мороженое. Дьявольская ухмылка украшает губы — Тайлер знает эти губы, он знает, какого цвета нужно добиться, чтобы их нарисовать. — Вы побледнели. Пойдёмте, там есть скамейка. Отец?.. — пальцы обхватывают его локоть, уверенно, увлекая на одну из скамей между низкими деревьями — Тайлер послушно садится и умоляет себя успокоиться. Голос всё же дрожит, спотыкаясь на словах. — Меня зовут Тайлер. Просто Тайлер. — Хорошо, просто Тайлер. Честно говоря, я обескуражен, — Тайлер слышит ничуть не скрываемый флирт в низком голосе и безнадёжно краснеет, — такой юный, а уже святой отец. Тебе нужна моя помощь? Звуки пропадают, уступая этому баритону заглушить всё вокруг. Это невозможно — Тайлер не хочет верить собственным глазам, но ладонь незнакомца, поглаживающая его локоть, возвращает с небес на землю. Незнакомец. Горькое слово заставляет Тайлера покрыться испариной. Всё вокруг кажется пугающей до дрожи иллюзией. — Я не святой, я… — он набирает в лёгкие побольше воздуха и говорит на ломаном английском, — тебя зовут Марлен, верно? Я не мог ошибиться, — непослушной рукой расстегнув молнию сумки, Тайлер достаёт альбом для набросков и раскрывает его на последней странице, там, где лежит репродукция. Пышные розы распускаются перед их глазами — Тайлер переводит взгляд с юноши на портрет и подтверждает свои подозрения. Тяжёлый запах чужого одеколона ударяет в его нос, а губы напротив растягиваются в новой ухмылке. Тайлера трясёт. — Это я, всё верно. Как тебе удалось меня найти? — поза парня и его внешний вид говорят за себя — вальяжно закинутая на ногу нога, пирсинг и растянутые мочки ушей. Сверкнув глазами, тем самым вызвав у Тайлера неприятный холод в груди, он вытягивает из кармана кожаной куртки пачку сигарет и забирает из чужих рук альбом, — моя мать была художницей, и это далеко не самая удачная её работа. Вот, посмотри, — он нагловато упирается плечом в плечо Тайлера, отчего последний заметно ёжится. Всё внутри него обрывается, — разве похож? Я же тут как девчонка, да ещё и с цветами. Туфта. Меня зовут Джош, кстати. Марлен — моя мать. Говорит так, будто это ничего не значит, безучастно и спокойно. Будто всё произошедшее в порядке вещей. Светлые волосы падают ему на лоб, когда Джош отдаёт Тайлеру портрет, чтобы закурить. Бесцеремонно, щуря свои выразительные глаза и направляя струйку дыма вверх. Тайлер и вообразить не может, что теперь ему следует чувствовать — то, чему преклонялся все эти годы, что напрочь сводило с ума и вызывало лишь самые сильные чувства, оказалось чужим. Другим. Неприятным на ощупь — пошловатым и насмешливым, собой Джош осквернил всё нежное. Тайлер чувствует себя слабым и преданным. Невозможно. Сухие листья перед его застывшим взглядом уносит прочь, солнце выглядывает из-под облаков. Обида нарастает внутри — на собственную наивность, на тот день, когда он поспешил зайти в небольшую лавочку, гонимый жарой и усталостью, и купить портрет. Лучше бы его не было, лучше бы не было ничего вокруг — всё же, Тайлер понимает, что если бы не Джош, сам бы он стал никем. Благодаря его глазам Тайлер нашёл призвание, именно эти насмешливые глаза привели его сюда. Спешит успокоить себя, потому что подобные мысли грешны. Но и сам же он простой смертный. Невозможно. — Я купил этот портрет, когда был подростком, — Тайлер тщательно подбирает слова, вспоминая то, чему научили в школе. Оправдывает себя и собственное увлечение. Джош тем временем листает страницы альбома, узнавая себя в каждом рисунке, в каждом аккуратном штрихе — довольная улыбка так и не сходит с его губ, — с того дня начал рисовать. И… теперь я здесь, прилетел только сегодня. Пригласили… la restauración. — На реставрацию? — Джош понимающе кивает и проводит кончиками пальцев по тёмной бумаге, ими же удерживая и сигарету. Пристыженно опустив голову, Тайлер краснеет и желает поскорее уйти. Всё забыть, как страшный сон — ничего не было, ничего и не будет. Он уедет домой и начнёт жизнь с чистого листа, разбавит красный и чёрный новыми красками, — я понял. Обязательно покажу Нью-Йорк, но сперва тебе нужно отдохнуть. Дорога не из близких, верно? Где ты остановился? Остальное обсудим позже. — Что?.. Не стоит, прошу, — Тайлер жалеет, что слышит в своём голосе мольбу, но находит силы, чтобы прийти в себя. Сердиться и отчаиваться — не его удел. — Это не предложение, чтобы от него отказываться, — уже встав и накинув чужую сумку на своё плечо, Джош одним только холодным взглядом вынуждает подняться. Искуситель, — пойдём скорее. Раз такое дело, то будем друзьями. Его взгляд приковывает к себе и повязывает руки. Оставив мысли и послушно последовав за удаляющейся спиной, Тайлер решает для себя — этот грубоватый парень не тот человек, к которому у него в своё время возникли нежные чувства, он проведёт между ними черту и будет держаться рамок. Бог поможет ему. Бог всегда будет на его стороне. — Не замёрз? Можем зайти перекусить. Я угощу. В ответ на такую настойчивость Тайлер пожимает плечами и устало смотрит вперёд себя. Нестерпимая тоска сковывает тело — всё, чем он жил, оказалось фальшью. И когда они садятся в автомобиль Джоша и то и дело подрезают проезжающие мимо такси, Тайлер тихо молится про себя, костяшки его пальцев белеют — так сильно сжимают чётки в руке. — Куда ты так летишь?! Мудак, — Джош сигналит и чертыхается под нос, небрежно удерживая руль, — чёрт. Тайлер, прости меня, ради бога. Я забываюсь. Выдавив дежурную улыбку, Тайлер вжимается в пассажирское кресло и чересчур крепко перехватывает ручку двери. Джош водит безбашенно — дымит сигаретой и несёт машину с запредельной скоростью, порой проклиная всё, на чём стоит белый свет. Его прокуренный голос наждачкой царапает слух. Благо Тайлер не знает этих слов на чужом языке. Благо доля Тайлера — быть терпеливым и тактичным. При регистрации на ресепшен Джош говорит за него и откровенно грубит сотруднице отеля, когда та вежливо просит их подождать. Девушка краснеет и едва сдерживает слёзы, Тайлер видит, как сильно дрожат её руки. Сердце разбивается об жестокую реальность. Тем временем Джош цедит сквозь зубы, точно бес, и Тайлер стоит рядом, притихший, болезненно бледный от испуга. И глазом не успевает моргнуть — совершенный незнакомец улаживает за него все вопросы, уверенно распоряжаясь чужим багажом и документами. Причина великодушия так и остаётся неясна. — Не стоит… — чувствуя себя ничтожным, вместо просьбы Тайлер издаёт лишь писк. И он действительно жалок, потому что Джош без лишних слов провожает его прямиком до порога — после забирает из рук телефон и вбивает в него собственный номер. — До встречи, — голос смягчается, а взгляд окатывает, до невозможности колючий и в то же время оценивающий. Запустив ладонь в светлые волосы, Джош беззаботно подмигивает, прежде чем развернуться и уйти. Многообещающее «до встречи» и больше ничего. Тайлер остаётся стоять в пустом коридоре, с чемоданом в руке и покрасневшими кончиками ушей — он знает, что слова этого парня не предложение, а приговор. И всё же, цветы не выпускают шипы от злости — они слабые. Просто стараются придать себе храбрости — раз они колючие, значит, другие будут бояться. Тайлер должен покорно принять это и не делать поспешных выводов. Невозможно. * Времени, чтобы привыкнуть к новому знакомому, особенно к его имени, у Тайлера попросту нет. Однако «Джошуа» в его голове звучит куда мягче — парень точно знает, что значит это короткое слово. После тяжёлой ночи и исступлённой молитвы он встаёт разбитый, но улыбающийся наступившему дню — Тайлер благодарен Богу за всё, что с ним произошло. Солнце врывается в небольшую комнату, освещая сонными лучами пока что неубранную постель — Тайлер спешно набрасывает на плечи рубашку, не забывая о белой ленте воротника, и припадает ладонями к губам. Послушно следует Божьей воле. — Помоги мне сегодня в каждом ближнем увидеть достоинство детей Божьих и уметь оказать им любовь. Пусть мои мысли и поступки выражают волю твою. Через Христа, Господа нашего, — губы наперебой шепчут слова, но мысли навязчиво возвращаются к колкой ухмылке — Тайлер прокалывает ей своё сердце и горько жмурит глаза. Солнечные блики греют его кожу, — Боже. Тебя от ранней зари ищу я. Тебя жаждет душа моя, по тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной, чтобы видеть силу твою и славу твою, как я видел тебя во святилище: ибо милость твоя лучше, нежели жизнь. Уста мои восхвалят тебя. Во имя твоё вознесу руки мои. Аминь. На последних словах Тайлер сжимает крестик на шее, чтобы мысли вернулись в нужное русло, чтобы не возрождали перед собой красный и чёрный — терпкий и непосильно тяжёлый. После крёстного знамении собирает всё нужное и незамедлительно спускается вниз — Джош, конечно, уже ждёт его, удобно устроившись на капоте автомобиля. Тайлер тихо стонет — откровенно говоря, он этого не предвидел. Вопреки всему, он обязан оказать любовь каждому, в том числе и такому навязчивому, но несомненно великодушному другу. Во имя слова Божьего. Разумеется. — Автомобиль заказывали? — парень перед ним приподнимает тёмные очки и тушит носком кеда окурок: на Джоше снова эта кожаная куртка в минус, на красивом лице снова выражение — чувство собственной баснословной важности проглядывает в приподнятых уголках губ, точно вызов, — запрыгивай. Во время поездки они узнают друг о друге чуть больше — теперь Тайлер знает, что у его «возлюбленного» есть должность в крупной фирме, и отпуск, что неудивительно, выпал именно на эти дни. Слова дают понять, что Тайлеру придётся привыкнуть — Джош не оставит его. Только не так просто. — Думал, что я девушка? — его смех грудной, заставляющий прочувствовать волнение. На мгновение выпустив руль из рук, чтобы прикурить сигарету, он оборачивается на Тайлера и поджимает губы, — ну и ну. Наверное, сильно разочаровался, встретив меня вчера? — Нисколько, — Тайлер произносит на выдохе и весь сжимается под этим взглядом, — здесь налево. Мне нужен… La catedral de San Patricio. Прошу прощения. Я плоховат в английском. — Зато я совершенен в испанском, — сквозь сигаретный дым не различить усмешку, но её прекрасно слышно и в голосе — Джош из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя не в своей тарелке, глупым и настежь раскрытым. Но Тайлер не должен быть эгоистичным, — заберу тебя ближе к вечеру, окей? Нужно уладить кое-какие дела. — Но… — На завтра у нас запланировано много мест, которые я хотел бы тебе показать. Поэтому поездку в храм придётся отменить. — Я… — Вот и договорились, — резко вывернув руль, Джош паркуется, получая в ответ возмущённые взгляды других автомобилистов. Когда он снова смотрит на Тайлера, его плечи уверенно подаются вперёд, а в глазах загорается недобрый огонёк. Вернее, не гаснет в них никогда, — спасибо, что принял моё приглашение. Я позвоню. Цвет этих глаз гипнотизирует — Тайлер податливо кивает и спешит покинуть салон. Ради всего святого, он не в состоянии выдержать такой тяжёлый взгляд — под ним Тайлер чувствует, словно вот-вот упадёт и разобьётся оземь. Но всё прочее уходит на второй план, и спокойствие сменяет взвинченность, стоит ногам переступить порог храма — до вечера он работает над одной из фресок, полной грудью вдыхая запах ладана, и не позволяет усталости взять над собой верх. Кисти разных размеров сменяют друг друга, глаз привыкает к миниатюрным мазкам — тепло церковных свечей дарит покой и убирает с лица мрачность. Джош забирает его и не оставляет без внимания, своей компанией выбивая землю из-под ног — безбожно красивый и наглый, он совершенно пугает этим и заставляет Тайлера смущённо молчать. — Встретимся завтра, — не оставляет выбора, Джош констатирует и уходит, чтобы прийти завтрашним утром. Неделя в чужой стране и над упорной работой проходит удивительно быстро: Тайлер не замечает, как его поездка подходит к концу, а Джош становится другом и занимательным гидом — они проводят свободное время вместе, колеся по городу и привязываясь друг к другу, ненамеренно и очень крепко. Тайлеру больше не страшно: дышится легче и смеётся громче, но тень грусти всё же следует по пятам, на последних днях превращаясь в откровенную тоску — ему жаль, что он покинет такого удивительного человека навсегда. Пальцы краснеют, но вырисовывают чёткие линии, карандашом оставляя след грифеля на бумаге — Тайлер делает небольшой набросок храма в своём альбоме. Окружённый детьми, улыбающимися и буквально на нём виснущими, в это утро он сидит на ступеньках и то и дело запрокидывает голову вверх. Тусклый свет вовсе не греет, за него это делает смех — возле зарисовки он набрасывает пару смешных рожиц, и детские голоса тут же оглушают его наперебой. Птицы перекрывают обзор, из храма доносится звонкое пение, и телефон оповещает о новом уведомлении своей вибрацией — Джош любит переписываться, когда дела на время разлучают их, и Тайлер только и может, что сдерживать глупую улыбку. Потому, что в каждом сообщении Джош оставляет эти разбитые сердца, объясняя всё тем, что его собственное трещит от переполняющих чувств, потому, что сам Тайлер не знает, как воспринимать подобное — Джош явно развлекается и глумится, без задней мысли нажимая на одну и ту же кнопку, но Тайлер боится, как бы и его сердце не разбилось, подражая пресловутому смайлику. Не то чтобы он позволяет себе и мысли о влюблённости — Тайлер не тот человек, которому нужно объяснять греховность подобных идей. И не то чтобы он выражал равнодушие — всё же забота, которой Джош ежедневно окутывал его, пускай подчас и резковато, располагала к себе. «Марлен» всё чаще всплывает в памяти, и два образа накладываются друг на друга, создавая идеальную картину — Джош всё ещё чертовски прекрасен, теперь на расстоянии робкого взгляда, весь из плоти и крови. Джош заставляет сердце обливаться искренней благодарностью, и он нисколько не эфемерен — хоть у этого цветка и колючий характер, но глаз радуется его мягким лепесткам. Тайлер позволяет собственному сердцу питать сложные чувства только к этому единственному человеку, потому что Джош всегда был исключением — исключительным и способным сместить любого. К ужасу Тайлера — даже Его. И когда он отрывает взгляд от сообщения и снова кладёт альбом на колени, снежинки падают на плечи и обжигают порозовевшее лицо — адресант появляется перед ним точно из ниоткуда, приехав раньше оговорённого, и Тайлер вспыхивает, улыбаясь во всю ширь. Наглый взгляд ему виден и на таком расстоянии — Джош стоит поодаль и смотрит исподлобья, но всё же улыбается краешком рта, когда детские руки обнимают Тайлера за шею, а звонкие голоса просят нарисовать что-нибудь ещё. Терпкий красный и чёрный. Прежде одиночество было безликим, и Тайлер не думал, что хоть один человек мог бы принести ему исцеление. Теперь имя всему — Джош. * — Твои руки поцеловал Бог, — говоря на полном серьёзе, Джош перемещает взгляд с притихшего Тайлера на созданные им картины — тревожные морские пейзажи, портреты, точно ожившие перед их глазами. Он бережно обводит кончиками пальцев собственные нарисованные губы и тяжело выдыхает, — не отрицай это. Да и как Тайлер может перечить, когда Джош стоит сейчас в его комнате и оттягивает ворот футболки, раскаляясь от духоты — в конце января Валенсия тонет в солнечном свете, и Джош, конечно же, здесь, беспардонный и самоуверенный, всё ещё первый после Бога. Тайлер не смеет сопротивляться, когда парень вызывается сопроводить его и провести дни собственного отпуска за границей — даже не думая оповестить или спросить совета, он просто покупает билет и весь путь позволяет чужим глазам любоваться собой. Причина такого внимания и навязчивости для Тайлера тайна под семью печатями — он лишь молча наблюдает со стороны, как Джош врывается в его будни и переворачивает всё с ног на голову. И они здесь. Джош стоит близко и переходит на шёпот, сопровождая слова мрачным взглядом — от него исходит не то агрессия, не то невыносимая важность. Его вздрагивающий голос и тишина после давят, а жаркий воздух налипает на разгорячённую кожу — то ли от припекающих лучей, то ли от запаха Джоша Тайлер покрывается испариной. Спешит согласиться со всем, что скажет этот парень — себе дороже. Они только пересекли порог дома, устало, оставив долгий перелёт позади, но Джош уже падает на чужую постель, точно в свою, и уже поджигает сигарету одним чирком спички. — Как у вас тут с девушками и барами? Есть на что посмотреть? — крепко зажав между большим и указательным пальцами фильтр, он дымит в потолок, порой поглядывая на Тайлера из-под опущенных ресниц. Точно с картины: долговязый, расслабленный, кудри обнажают его лоб и тянутся под длинными пальцами — хоть доставай краски и пиши. Тайлер смотрит на комнату, словно он здесь чужой, и потерянно обхватывает себя руками — над изголовьем кровати висит распятие, а Джош и не думает потушить сигарету, беззаботно пиная кедами прокуренный воздух. — Я не знаю, — почти беззвучно, Тайлер кусает собственные губы и старается не смотреть на вальяжно растянувшегося гостя — слабо приподнимает уголки губ и то и дело косится на дверь. И поспешив выйти, чтобы выпить воды, разложить чемодан, криком вытолкнуть из себя волнение — уже неважно, он заворачивает в небольшую кухню и ослабляет манжеты рубашки. Джош в один шаг нагоняет его, своим присутствием вновь заставляет поёжиться и отвернуться — стоит позади, пронзает враждебным взглядом затылок. — Я уйду, — шепчет почти на ухо. Тайлер чувствует, как желваки играют на чужих скулах, и делает послушный кивок, — вернусь поздно. Скорее всего не один. Будешь против? На вопросе и беззвучном шаге Джоша — вперёд, почти касаясь грудью спины, Тайлер уясняет для себя: всё, что он чувствует к этому парню — не поддающийся его пониманию страх. Это не должно значить ровным счётом ничего, ведь Джош, видимо, видит в Тайлере только друга, мессию, следует по его пятам лишь для того, чтобы искупить и замолить прошлое таким неординарным способом. Вероятно. Но его поведение меняет свои тона, от заинтересованности и заботливости переходит к чему-то более глубокому. Это пугает — Тайлер, бессильный и податливый, не умеет ему отказывать, как и раб Божий, как и когда-то влюблённый художник. Между ними нет и йоты общего, поэтому Тайлер поедает себя сомнениями и навязчивыми вопросами изнутри. Это невыносимо. Комната заливается светом, и за окном солнце постепенно опускается, окрашивая небо в тёмно-розовый. Тайлер молчит, не находя сил подать голос, не оборачивается, пока Джош не уйдёт. Позже, когда он будет разбирать кисти и расставлять каждую по местам, в привычном одиночестве приводя квартиру в больший порядок, мысли упрутся в единственное — что изначально послужило причиной такого внимания со стороны Джоша, в честь чего парень приехал сюда, последовав за Тайлером, но исчезнув при первой возможности — до конца так и останется неясным, но и это подобно греху — бойко выискивать причины чужих поступков. Однако самого Тайлера задевает такое поведение: сперва дружба между ними воодушевляла его, а сейчас от тёплых отношений не осталось и следа — Джош давит и подавляет, и всё, что чувствует Тайлер — небеспричинный испуг. Ничего из этого не должно было быть. Ничего вообще не должно быть — ни чувств, ни самого Тайлера вместе с этим дьяволом. Можно ли вообще назвать их связь дружбой, есть ли в Джоше зачатки корысти? Тайлер обращается к Богу, но тот не даёт ему ответа. И ночью Джош, конечно же, возвращается, конечно же, не один — Тайлер слышит его охрипший смех, слышит стук каблуков и запах женского парфюма. Хлопок дверью пронзает, стены тонкие, и Тайлер далеко не глупый — излишний шум и те грязные слова, что Джош обрывисто выдыхает на его же собственной постели, бросают Тайлера в лихорадочный жар. Он уныло расстилает себе на диване, кидает подушку и винит в первую очередь собственное простодушие — как он такое допустил? Поджигает на скорую руку свечи и, не жалея себя, кается перед крестом — за всё, в чём был и не был грешен. Наутро тело ломит, потому что диван жёсткий и узкий, а Тайлер ворочающийся, не спавший всю ночь — из-за тяжёлых мыслей и стыда глаза так и не смыкаются. Подруга Джоша узнаёт в нём священнослужителя и густо краснеет, растрёпанно щеголяя по маленькой квартирке в чужой футболке. Джош тянет улыбку, точно кот, ничуть не стесняясь собственного обнажённого торса, и Тайлер только смиренно убирает за ними свою постель, не смея и думать об обиде. Он обязан быть милосердным. Джош закуривает и не сводит своих пронзительных глаз. — Святой Ангел Божий, хранитель и покровитель души моей, — принося утреннюю молитву, Тайлер встаёт на колени подле кровати и жмурит глаза, стараясь не вдыхать мускусный запах, исходящий от мятых простыней. Слуха снова касается смех и тяжёлый стук каблуков, скрип входной двери — прохлада проникает в спальню, и плечи Тайлера чуть расслабляются, — пребудь всегда со мной, утром, вечером, днём и ночью, направляй меня на путь заповедей Божьих и удали от меня все искушения зла. Глаза распахиваются, а губы возносят славу Господу — Тайлер не понимает, чьему имени так фанатично читает молитву, потому что взгляд снова срывается с распятия в сторону. Джош глубоко целует девушку, стоя в прихожей лицом к спальне, порхает руками по чужому телу, собственнически, до боли жадно, но после тоже открывает глаза — Тайлер перехватывает его взгляд сквозь расстояние, забывает себя, когда глаза прожигают насквозь, и это тёмный правый. Джош ухмыляется и отворачивается, позже захлопывая за девушкой дверь, он — зеркало, в котором Тайлеру суждено видеть, что сам он обыкновенный смертный, исполненный греховными помыслами. Этот дьявол разрушает сердце — Тайлер наскоро жмурится и долго молится, подводя собственное тело к боли. Джош больше не смотрит на него и ближе к ночи уходит. Снова слышен стук каблуков. Обивка дивана напоминает о безрассудности ситуации. Конечно, ведь Тайлер, как милосердный, должен напоить жаждущих, одеть обнаженных, приютить странников — всё это он знает, как и знает, что, исполняя Божью волю, обязан прощать обиды и молиться за живых и усопших. Тайлер должен быть терпеливым и сострадателеным. Поэтому молчит, когда квартира вновь наполняется чужим присутствием и довольством Джоша. Антихрист. Тайлер уверовал в то, что сам он безвыходно пропал. * Пользуется учтивостью Джош добротно, словно яд медленно отравляет жизнь, и Тайлер не находит в себе мужества, чтобы сказать что-то в упрёк. Лишь пристыженно замаливает их общие грехи — собственное простосердечие и чужую разгульность. И в этот вечер, когда Тайлер возвращается из храма, сонно снимая обувь и вешая на спинку стула пиджак, слышит «Лунный свет», неспокойным нажатием клавиш льющийся из глубины квартиры. Удивляет то, что это Джош: Тайлер показывает за дверью только половину лица, боясь быть пойманным, но желание задержать взгляд хотя бы на мгновение подстрекает — и перед ним el ángel del infierno, склонившийся над клавишами и погружённый глубоко в себя, подрагивающие, что-то шепчущие губы привлекают всё внимание. Обман зрения. Сперва стройные звуки, плавно перетекающие из самих себя в себя же, сменяют под пальцами Джоша тишину, но после звук резко срывается, ломается звучание, становясь надрывным и болезненным. На шее Джоша темнеют укусы, смазанная красная помада обводит его ключицы, и Тайлер сжимает в руке ленту чёток, стараясь неслышно пройти в спальню. Изучающий взгляд Джоша тут же пронзает и следует за каждым его движением. — Я не тесню тебя? — он сидит у старенького пианино, закинув ногу на ногу, и бесконечно самодовольно улыбается. Испытывает, несомненно, — ты хороший друг, Тайлер. Если быть честным, мне немного совестно, что я вожу сюда кого попало, вот так, не спрашивая тебя. И когда ты здесь, и когда тебя нет. — Всё в порядке… — Уверен? — Тайлеру видна только часть его лица, и по спине поднимается холод, стоит Джошу ухмыльнуться и затянуться сигаретой. Рубашка на его плечах расстёгнута, обнажая бледную кожу, цвет которой Тайлер может воссоздать в своей палитре с закрытыми глазами. В мраке комнаты парень кажется ещё более устрашающим, — когда отпуск закончится, возмещу все неудобства, либо внесу пожертвование в храм, в котором ты служишь. Сойдёт? Всё же, сэкономил я достаточно, живя тут у тебя. — Вовсе не стоит, — некоторых слов на английском Тайлер не различает, но и вступает с собой в противоречие — хмурится, когда разговор заходит об отъезде. — Не думай отказываться, — точно дёргает за невидимые нити, своими словами Джош удерживает на коротком поводке и получает от этого нескрываемое наслаждение — Тайлер ясно видит это, — подойди ко мне. Сперва Тайлер непонимающе смотрит, но после делает опасливый шаг. Именно в эту минуту сомнение обрушивается на него, и теперь перед ним не собственная ожившая фантазия, а потенциальный мошенник. Раньше Тайлер не посмел бы оклеветать чужую доброту, но сейчас то, как изящно Джош втёрся в доверие, наталкивает на единственное — своей наивностью и верой в человеческое благодушие Тайлер сам навлёк на себя проблемы. Всё предвещает беду, всё сулит нехорошее. Его сердце уносится прочь, когда Тайлер садится напротив и от страха не может свести с Джоша взгляд — последний хмурится и подаётся вперёд, упираясь локтями в собственные колени. До того красив, что это пугает до дрожи и слабости. Молчание затягивается, но Джош так и не роняет и слова, своим испытывающим, мучающим взглядом скользит по бледному лицу — тени показывают тёмную сторону глаз, и перед этими глазами Тайлер чувствует себя обнажённым, точно Джош неторопливо расстёгивает на его рубашке все пуговицы, с чувством тянет белый воротник вниз. Сигаретный дым клубится из его рта, голова слегка наклоняется вбок, чтобы вонзиться взглядом покрепче. Тайлер краснеет, желая уйти отсюда немедленно. — Хочу, чтобы завтра ты не задерживался на службе и пришёл домой как можно раньше, — словно в трансе, Тайлер приоткрывает рот и послушно кивает. Джош обхватывает ножки его стула и резко дёргает на себя, так, что теперь их колени невесомо прикасаются друг к другу. Ещё чуть-чуть, и Тайлер упадёт в бессознание, — вот так. Надеюсь, ты не заставишь меня злиться. Нет ничего мучительнее. Нет ничего интимнее. — Не заставлю, — одними губами, на слабом выдохе. Своей ухмылкой, вероятно, Джош выпьет из него сейчас всю кровь. И этой ночью в квартире они только вдвоём. Сон не приходит к Тайлеру — он слышит звон бутылок, когда Джош в соседней комнате опрокидывает в себя алкоголь, когда своим невидимым присутствием погружает в отчаяние — Тайлер возносит молитву от собственных греховных мыслей, и Бог внутри него. Только вот его Бог это не лечит. И следующим днём Тайлер весь на иголках, на протяжении мессы находится мыслями далёко от храма и службы. Домой летит, оттирая с лица пот, но ближе к порогу останавливается — поправляет пиджак и с наигранным спокойствием распахивает дверь. В нос сразу же ударяет терпкий запах, и сердце падает в ноги — Тайлер видит цветы, множество цветов, тёмные и тяжёлые, они лежат в руках Джоша и после медленно тянутся к его собственному застывшему лицу. Красный — бутоны, источающие сладковатый запах согрешения, чёрный — самодовольный взгляд, бездонные, отмеченные дьяволом глаза. Немыслимо и противоестественно. Видимо, женского внимания Джошу становится совсем недостаточно. Видимо, они оба сходят с ума. — Сегодня День святого Валентина, — Джош размеренно говорит, и Тайлер впервые замечает разницу в их росте — сам он ничтожный, ещё больше уменьшается под чужой напористостью, вжимает голову в плечи так сильно, как только может. Джош смотрит на него с небес. И Тайлер не способен воспринимать происходящее всерьёз. Всё, наконец, встаёт на свои места. — Я… знаю. — Я хочу признаться тебе в чувствах, — спокойно, медленно, чтобы до слуха дошёл смысл сказанного. Джош легко улыбается, и Тайлер улыбается тоже, да так, что норовит растянуть улыбку руками, широко, порвать рот, чтобы лилась эта проклятая кровь. Он не верит собственным ушам, — потому что ты моя судьба. Я понял это, как только увидел тебя в том парке, и ты показался мне чёртовым ангелом. В одно мгновение. Я больше не хотел мириться с мыслью, что ты не будешь моим. Поэтому я здесь. Не хотел отпугнуть тебя, вот и медлил. Его дьявольская красота настолько пугает, что у Тайлера плывёт перед глазами. Ею можно воскрешать мёртвых — светлые локоны, беспорядочно падающие на лоб, плавная линия губ и пленительные глаза. Голубой почти прозрачный, а карий насыщенно-чёрный, выдающий всю сущность дочиста. В груди нестерпимо тяжелеет, когда цветы опускаются на руки Тайлера, когда Джош невесомо касается кончиками пальцев его предплечья, точно поднявшийся из преисподней со своей безбожной красотой. Это даже не смешно. Это возмутительно. Его уверенность, поселившаяся в уголках губ и насмешливых глазах, становится для Тайлера погибелью. Крест непосилен. — Розе без шипов приписывают непорочность, — нестройно прошептав, Тайлер приковывает взгляд к цветам на своих руках и встаёт к Джошу вполоборота. Проповедует, только для того, чтобы увещевать заблудившуюся душу, — до грехопадения у розы не было шипов. Облачилась она в них после, чтобы напоминать человеку о совершённом грехе и об изгнании из рая. И то, что совершаешь ты, Джош — большой грех. Исключено. Я не могу принять их. Ни цветы, ни твои чувства. Тайлер умеряет дыхание и прикрывает глаза. Кожей он чувствует достаточно — Джош уже закипает. — Но я не настаиваю, — в голосе, наполненном раздражением, проглядывает сам дьявол. Парень нависает, всё же выдерживая дистанцию — краем глаза видно, как неспокойно опадает его грудь, — я всё понимаю и адекватно расцениваю ситуацию. Тайлер. На твоём месте я бы хорошенько подумал. — И речи быть не может, — Тайлер непреклонен. Он набирается смелости, но стоит чужой руке слабо сжать его ладонь, да так невесомо, что прикосновение едва ли чувствуется, и Тайлера бросает в дрожь. Он находит себя крошечным и бессильным, — это непотребство. Одного слова наперекор хватает, чтобы привести Джоша в бешенство. — Непотребство? — он раскаляется и злобно хмыкает, заламывая от возмущения руки. Сперва сделав шаг вперёд, но после безнадёжно отступив, Джош тенью обходит Тайлера, что едва держит себя на ногах от переполняющего ужаса, и впечатывает в стену кулак. Оглушительно, гневно выплёвывая проклятия. Хлопок дверью и давящая тишина выбивают из Тайлера дрожащий выдох. Он, разбитый, долго смотрит на цветы в своих руках и спустя время сжимает стебли, намертво, оборачивает пальцы под тёмными бутонами, что терпко пахнут одеколоном Джоша. Испытывает веру. После жмурится, резко проведя рукой вниз. Ни шипов, ни крови. Невозможно. Тайлер кидает непонимающий взгляд на дверь и не находит себе покоя, пока не подожжёт свечи и мстительно не предаст пеплу каждый цветок. * Джош тоже знает, что такое месть, и подаёт он её в своём исключительном репертуаре — заставляет визгливо кричать своих пассий под собой каждую ночь, каждую чёртову ночь, пока Тайлер безропотно просит Бога о благосклонности, отстаивая колени до синевы. Он не берёт в расчёт, что этот дом, в сущности, его собственность, такие мысли и вовсе не посещают голову — Тайлер проводит дни в храме, а вечерами послушно перебирает в дрожащих руках бусины чёток, ударяясь в веру настолько сильно, насколько только может его набожная душа. Джош не выпускает его из виду, точно озлобленный фантом хозяйничает в доме и подминает под себя каждую мелочь, важно расхаживая полуобнажённым, не стесняясь собственных откровенных взглядов — они скользят по Тайлеру с макушки до пят, оценивающе, выворачивают наизнанку стыд и это святое смущение. Видимо, краснеющее лицо подстёгивает его ещё больше, но Тайлер стойкий. Ему обязательно воздастся за подобные терзания, и сквозь тернии наверняка покажутся звёзды. Пальцы тонут в новых цветах: небесно-голубой, жёлтый, он наносит на холст краски, но не прощает себя, потому что «Марлен» тоже внимательно следит, поглядывая со старенькой репродукции на порхающую руку. Тайлер прекращает рисовать, когда часы бьют полночь — устало оттирает ладони и выключает свет, чтобы пойти спать. На мгновение заглядывает в собственную спальню и разрешает глазам посмотреть на мирно сопящего Джоша — еле прикрытый, небрежно лежащий, с острыми, точно режущиеся крылья, лопатками, парень являл такую головокружительную красоту, что Тайлер в эту же секунду безоговорочно сдался. Просто прежде не видел настолько прелестного сна. Какая ирония. И если бы дьявол попросил предать всё, что любило его сердце, то Тайлер, без лишних раздумий, скормил бы ему себя по кусочкам. — Эй, я вижу тебя, — в сознание вдруг врывается низкий голос, и Тайлер вспыхивает, стыдливо отскакивая от двери, сжимает ладони так, что лунки появляются на розовой коже. Слишком просто поймали с поличным, — Тайлер, не бойся. Подойди сюда. Джош приподнимается на локтях, сонно поглядывая точно в глаза, и Тайлер следует на его голос, на негнущихся ногах отрезает путь к отступлению. Плывёт по воздуху. Постель соблазнительно прогибается под его весом. В комнате царит душный мрак, дыхания путаются между собой. Смерть неимоверно близка, но и никто из них, кажется, не жалеет об этом. Тонкая ткань одеяла лениво соскальзывает и обнажает торс, когда Джош теснее придвигается к оробевшему Тайлеру, и сам он тяжело дышит, раскаляясь от близости, носом почти касается кончика носа. Высеченный из камня Адонис. Овладевший богобоязненной душой Аид. Тайлер задерживает дыхание, упираясь взглядом в натянувшуюся на косточках кожу, на крепкую грудь, с жестокостью губя в себе желание прикоснуться к ней губами. Одной ногой в преисподней. — Ты же для меня, как красная тряпка для быка, — Джош мурлычет и обводит взглядом шею, трепещущий пульс на ней, приближает лицо, жадно и в полную грудь вдыхая чужой запах. Болезненный всхлип срывается с губ Тайлера, и голову невыносимо кружит — он не смеет смотреть Джошу в глаза, — так хорош. Знаешь, чем больше ты мне запрещаешь, тем сильнее мне хочется зажать тебя где-нибудь в углу. До тех пор, пока не перестанешь сопротивляться. Ангел. — Не нужно… — он жалостливо выдаёт, пропуская сквозь себя сладкую дрожь, пока Джош садится ещё ближе, пока жар его кожи вызывает ноющую тяжесть. И в голове, и во всём ослабшем теле. Точно опьянённый, Тайлер теряет его нечёткий силуэт из-за заметного головокружения. Нет возможности оторваться и уйти. — Стоит только увидеть тебя, как у меня встаёт. Можешь поверить? — влажное дыхание опаляет щёку, и Джош снова скользит губами по виску, так ни разу и не прикоснувшись, глубже вдыхает запах и совершенно самозабвенно облизывает собственную ладонь. Широко, проводит языком по каждому пальцу, чтобы после запустить руку под одеяло — мгновение, и облегчённый выдох режет слух Тайлера. Внутри него всё оглушительно визжит, — такой красивый мальчик сам пришёл ко мне в руки. Как я мог не запасть? Растущая с каждым судорожным вдохом тяжесть опутывает тело. Краем глаза видно, как ладонь Джоша мягко порхает над пахом, как плавные движения набирают темп, и парень прикрывает глаза, выдыхая стон в шею Тайлера. Взгляд непроизвольно спускается ниже, но смущение тут же возвращает его к лицу. Ни одного прикосновения кожи к коже. — Никто не трогал тебя… и это возбуждает ещё сильнее, — Джош науськивает, поплывшим взглядом удерживает чужой взгляд, ласкает им, заставляет зашипеть от напряжения. Тайлер накаляется и тянется пальцами к краю одеяла, чтобы покрепче его сжать. Он попросту не знает, как поступить, — ты мой. Хочу… разрушить тебя. — Джош, — слёзы застилают обзор, а воздух слишком раскалён, чтобы им дышать. От непонятной тяжести в теле начинает мутить, — пожалуйста. Не нужно. Закусывая губы, Джош глухо рычит и заставляет поднять лицо. Эти грязные слова, насквозь пропитанные пошлостью, отдаются учащённым пульсом, и Тайлер изнывает от количества Джоша вокруг, кажется, вот-вот упадёт на подушку — свободной рукой его приковывают к постели, упираются в матрас по левую сторону от бедра, не смея коснуться дрожащего предплечья. — Открой рот, — эти слова он ловит губами, когда подчиняется и податливо приоткрывает рот — Джош сокращает между ними расстояние, медлительно, но не касается, лишь чувственно останавливается в паре сантиметров. Сперва его лицо искажается, губы неспешно раскрываются напротив чужих губ, но после тело обмякает, обрывистое дыхание умеряет темп. Всё заканчивается. Тайлера прошибает холодный пот, и осознание разрывает грудь. Отныне его место — вечная агония между небом и землёй. — Прости. Ничего личного, — Джош не зло хмыкает и подносит руку к его пунцовой щеке, но тут же одёргивает, покачивая головой. Никто из них так и не прикоснулся друг к другу, — только любовь. Пытаясь совладать с собственными слезами, Тайлер вслепую снимает с себя крестик и трясущейся рукой набрасывает его на шею Джоша. Уже смело сверлит взглядом жестокие глаза — теперь нечего бояться. — Любовь? Кайся, Джош, — слёзы больше не видят преграды, и Джош только хмурится, смотря на побледневшее лицо, — долго и упорно. Больше нам ничего не поможет. Всё, что успевает сказать, прежде чем покинуть комнату и разбить в кровь колени. Догорающая свеча дрожит в его руках, и воск покрывает кожу — до потери пульса нашёптывает молитву, проклиная и отрекаясь от самого себя без остатка. — Проклята земля за тебя. Со скорбью будешь питаться от неё во все дни жизни твоей… ибо прах ты и в прах возвратишься. Тайлеру двадцать восемь, и он готов обнажить своё тело так, как обнажил душу. Бог предаёт его анафеме — чего греха таить, Тайлер и сам знает, что больше не заслуживает прощения. Тайлеру двадцать восемь, и всё, что он желает — чтобы этот дьявол стал его братом. Его другом, его мужем, его возлюбленным — им самим. * Нож скользит по карандашу, заостряя самый кончик и обнажая грифель. Под рукой необходимые краски — красный и чёрный, Тайлер добавляет в палитру цвета, пытаясь добиться единственного желаемого оттенка. Наслаждение доставляет запах — графитовый стержень, только что купленный ватман и акварель, тонкие ароматы кружат голову, всё кружит голову и успокаивает, вселяя уверенность. Чёрный, покрывающий лист сверху — отсутствие света, белый — цвет забытья. Тайлер разрешает забыть себе всё. В этот день Тайлер набирается духу, и его голос, наконец, прорезается. — Позволь мне… я хочу тебя, — он сидит у мольберта и оттягивает белый душащий воротник, — я хочу нарисовать тебя. Брови Джоша подлетают вверх, но сам он не говорит и слова против. Лучи солнца находят конечную остановку в его волосах, тенью заостряют профиль, и парень отворачивается от окна, в которое смотрел так долго — его напряжённая спина и хмурое лицо всё ещё чертовски пугают. Тайлер сконфуженно передвигает мольберт, набрасывая сверху чётки, и лишь взглядом просит присесть на пустующую кровать. Они впервые говорят за всё время. Тайлер впервые озвучивает собственное желание. — Мне лечь перед тобой обнажённым, или мы измажемся краской и отдадимся друг другу как в самых лучших немецких фильмах? — Джош следит за ним, когда Тайлер расставляет поодаль постели розы — всё должно получиться безупречно. — Немецких фильмах? — вполуха слушая, он с головой погружается в процесс и заправляет в светлые кудри маленький цветок. Ускользает неловкость. — Чёрт возьми. Только не говори, что ты настолько невинный, — Джош под его порхающими пальцами прикрывает глаза, выражение лица так и источает наслаждение. Тайлер тихо улыбается. — Не шевелись, — он закатывает рукава рубашки и проводит первую неуверенную линию на белом. Линию горизонта, но при этом и щель, через которую исторгается чернота — Джош так и изводит взглядом разноцветных глаз, но и Тайлер уже выработал иммунитет к искушению. Вряд ли с ним сработают такие уловки. Его руки были созданы, чтобы рисовать это лицо — ладонь знаючи и умеючи вырисовывает штрихи, едва ли Тайлер отрывается от мольберта, только лишь порой удостаивает свою ухмыляющуюся натуру взглядом. Грифель мажет пальцы, а после вовсе заканчивается — объявив, наконец, небольшой перерыв, Тайлер уходит в свою комнату, чтобы взять новый карандаш. Кажется, вся жизнь, все её события подвели его именно к этому моменту — Тайлер думает об этом, и всё ликует внутри него. Кажется, он слишком спокойно и наивно ведёт себя, не предполагая последующего. И Джош самодовольно расплывается в улыбке, стоит Тайлеру вернуться. El ángel del infierno. С его плеч падает рубашка, и больше ничто не прикрывает обнажившуюся наготу. Крестик, накинутый Тайлером, мирно лежит на груди. Тайлеру видно совершенное тело Джоша, розы, мягко целующие красными лепестками матовую кожу. Парень кивком головы снова зовёт к себе, ласково, тянет за собой в пекло, искушая, снова искушая до агонии. Испытывает веру. — Нет, — приложив ладони к глазам, Тайлер садится за мольберт и с мольбой выдаёт, — пожалуйста. Прекрати это. Будто кричит в пустое небо, и его рука уже тянется, чтобы навязчиво перекреститься, но Джош, к удивлению, слышит его — накидывает сверху одеяло и от раздражения скрипит зубами. Разве что тёмные крылья не режутся за его спиной. — Но я не хочу мириться с запретом, — голос приобретает угрожающую интонацию. Тайлер оставляет его без ответа — кидается в работу, слепнет и глохнет до тех пор, пока не закончит портрет. Небо чернеет, и в воздухе стоит терпкий запах. Отложив кисть, Тайлер не смотрит на нарисованное — Джош поднимается и подходит к нему, легко вставая на колени. Перехватывает ладонь и впервые с нажимом касается, впервые прикладывает тёплые губы к коже. Красный и чёрный. Нет ничего интимнее. — Ангел, — обжигает дыханием и целует снова, — я не отступлю. Вряд ли получится оставить тебя в покое. Не оставит, Тайлер знает это. Поэтому поражённо улыбается и со всей покорностью принимает крест.