Пленница холмов

Жила-была в давние дни в одной небольшой ирландской деревне девица, по имени Линетт. Была она красавицей с волосами, как чистое золото и с ясными голубыми глазами. Уж какая мастерица: кружева плетет — что паутинки, сядет ткать — всё поет, а голос — ну как у соловушки. Всем известно: такие девы — самая для Народа холмов добыча лакомая. А надо сказать, что был у Линетт обычай: ходила она до восхода в озере чистом, что меж двух поросших анютиными глазками холмов лежало, купаться нагою. И что, хоть и была она уже просватанной невестой, верной жениху и его любившей, да не хотела, по совету своих мудрых родителей, пойти туда днем или вечером с подругами. Вот и случилась с нею беда, потому как старших не слушала, жизнью умудренных. А случилось с нею вот что. Как-то раз накануне Иванова дня Линетт поднялась до свету и по обыкновению пошла на озеро купаться. Выходит она из воды, глядь — стоит на берегу красивый мужчина с иссиня-черными волосами, а в руках ее нижнюю рубаху и платье держит. Что же делать?! Не пойдешь ведь в деревню нагая — не оберешься сраму, коль увидят! Да и как родителям объяснить, где ее платье? А мужчина, по одежде богатой видно — не из простых, герцог иль граф, часто аристократы тут проезжают, охотясь — деревня при изобильном дичью лесу стояла, жили там во множестве олени и иные всякие звери, которые на столы богачей идут. — Отдайте, пожалуйста, платье мое, сударь, — говорит Линетт черноволосому. — Нет, не отдам! — смеется тот, — Теперь тебе со мной идти, в моей стране жить! Стала ты теперь нашей! Схватил ее за руку, за собой к коню подтащил, только тогда позволил одеться и силой впереди себя в седло усадил. Конь взял с места галопом — да прямо в холм побежал: открылась щель в холме, которой не было прежде, а как вбежал конь с седоками своими, так тут же и исчезла, как не бывало. Оказалась Линетт в холмах, в стране под названием Файорие, где живет Дивный народ. Скачет конь по полям, как вдруг перед ними — река. А вместо воды в ней — черная смола. Направляет туда черноволосый своего коня. Линетт испугалась, вскрикнула — увязнут ведь сейчас, погибнут! А похититель ей ласково говорит: — Не бойся, Линетт, это вода чудесная, она мир смертных от нашей страны отделяет. Ты закрой глаза, а мы сейчас вброд ее перейдем. Так Линетт и сделала. Но посредине реки упала с ее ноги туфелька — и что-то на ногу плеснуло. Открыла глаза Линетт — а то не вода в реке, не смола, а кровь! В ужасе онемела Линетт бедная, вцепилась в своего похитителя, тот коня быстро на берег направил, потом остановил, заставил поворотиться к реке мордой и говорит, гладя пленницу по голове: — Погляди на реку: вода в ней обычная. Мы теперь в моей земле. Ну, не бойся, не дрожи, посмотри: это просто вода. Открыла Линетт глаза, отважилась поглядеть. Ан и правда: несет прозрачные воды река, совсем такая, как в ее мире, а нога ее просто мокрая, нет на ней крови. Скачут они дальше, доехали до развилки, впереди — три дороги. Налево — заросшая, старая, вся травой забита, словно никто никогда не ходил по ней. Направо ведет другая — вся терниями поросла. И по центру третья, обычная, копытами коней да ногами утоптанная. Ни размышляя ни мгновенья, погнал черноволосый свою лошадь по ней. Хотела было Линетт спросить, куда две другие ведут, да отчего-то побоялась. Долго ли, коротко ли скакали они, пока, наконец, не показался впереди замок, весь сияющий, словно из кружева стеклянного сделанный. Спешился мужчина, Линетт с седла снял, велел в замок за собой идти. Куда ей было деваться — пошла. В замке стены все прекрасными гобеленами покрыты, в высокие витражные окна свет разноцветный льется. В залах прекрасные дамы и кавалеры в роскошных одеждах прогуливаются. Линетт было устыдилась, что платье на ней — из холстины, старенькое, но поглядела на себя в одной из стеклянных колонн — что за чудо! Одета она в прекраснейшее платье, зеленое, и золотыми звёздами, будто летнее небо, покрытое. Вместо одной старой туфли (вторая в реке утонула, как уже сказано было) — дорогие туфли на красных каблуках, Линетт такие только раз видела, малышкой, когда проезжала мимо их деревни кавалькада, в которой была дама прекрасная — та боком сидела, вот Линетт ее обувь и запомнилась. Волосы золотые по плечам так и струятся волной. Идут они со спутником дальше по залам, тот с кем-то раскланивается, с кем-то беседу заводит; ей невдомек, куда они идут, от того Линетт присматривается к окружающим. У всех волосы черные, как у ее пленителя, либо русые — а светловолосых и рыжих нет тут совсем. А еще замечает она, что у них у всех какие-то во внешности уродства: острые уши, или глаза черные, или родинки на лице, или хвост, или из-под платья у дамы видны копыта лошадиные. Словом, не люди. Поняла бедняга, что некому тут помочь ей домой вернуться, к родителям и милому жениху. Вот, наконец, пришли они в пиршественную залу. Усадил ее похититель, где пришлось, а сам к центру стола ушел, где самые знатные из фейри восседали, по правую руку от госпожи этого замка. Глядит Линетт на стол — какие только яства там не стоят! Пахнет жареным мясом и свежим белым хлебом так, что ум можно потерять! А Линетт ведь ни крошки с утра не съела. Хотела было она попросить и ей позволить хоть корочку от хлеба взять, как сидящий у огня мужчина, в плаще с капюшоном, словно бы случайно выпустив из рук свою лютню, встал со своего места, якобы поднять, наклонился к ней, да шепчет: — Не ешь ничего здесь, да не пей вина. Как станут подносить кубки — проси воды. Положат мяса на тарелку — отрезай да куски собаками бросай, что под столами ходят. А не то останешься пленницей у фейри на век. Тут госпожа замка громким голосом окликает незнакомца: — Эй, Честный Томас, сыграй нам, заскучали мои гости! — Сей же миг, моя госпожа. Снял незнакомец плащ, а Линетт глядит — волосы у него медно-рыжие, на висках серебром тронуты. И понимает: это человек! Менестрель заиграл и запел, отвлекая от нее внимание. А тут и слуги еду разносить стали. Очень Линетт была голодна, но совету Тома вняла — все мясо отдавала бродившим под столами псам, а вместо вина пила одну лишь воду. Пир шел своим чередом. Как заметила девушка, всякий раз, как госпожа замка или иные фейри обращали на нее внимание и пытались заговорить, таинственный человек, которого хозяйка пиршества именовала Томасом, отвлекал их своею искусной игрой или неожиданным остроумным замечанием. Каков бы не был замысел этого человека, а только другой помощи ждать ей было неоткуда. Однако, как ни богаты были яства, но и они закончились. Госпожа встала из-за стола и дала слугам знак убирать блюда. С тем встали и гости. Тогда похититель, имени которого Линетт по-прежнему не знала, подошел к ней и велел следовать за собою, объяснив, что жить пленница станет в покоях близ его комнат, а прислуживать ей будут девушки из его свиты. Введя девушку в богато украшенную и обставленную прекрасной мебелью из черного дерева комнату, похититель кликнул своих прислужниц и строгим голосом повелел исполнять все пожелания своей будущей госпожи. — Ибо вскоре станешь ты моею женой, — с усмешкой сказал он, — и жить будешь в моем доме. — Позвольте же, господин, хотя бы узнать ваше имя? — Линетт пришло на ум, что это знание ей могло бы пригодиться, чтобы вернуться домой, хотя она еще и не знала, как именно. Потому говорила она не только учтиво, но и по мере сил нежно, — Ведь не годиться, право, жене мужа просто «вы» беспрестанно называть. — Имя мое — Доран МакЛейн и назову я тебе его потому только, что никогда оно в мире смертных не прозвучит — туда ты не вернешься. С этими словами Доран ее оставил. Отослав прислужниц, Линетт опустилась на постель, изо всех сил пытаясь не разрыдаться от его страшных слов. Как же это — не увидеть мать и отца, дорогих подруг и своего возлюбленного?! Не увидеть душистые луга родной Ирландии? Не переступить более ни порог дома, ни порог божьей церкви?! Грусть сжала сердце несчастной. Как горько жалела она, что снимала всегда крест, направляясь купаться — убоялся бы фейри распятия, близко бы не подошел к ней! Пыталась бедняжка молиться — но раздавались святые слова в комнате странным скрежещущим эхом, только страх и грусть принося, а не утешение, будто само то место, куда она попала, противилось святым словам и образу Божию. Успокоившись и утерев слезы, несчастная пленница легла отдыхать, ибо заняться в этой комнате ей было решительно нечем: грамоты она не знала, посему книги ее внимания не привлекли, равно как и листы пергамента на столе, молиться здесь оказалось невозможным, пяльца и нитки будующий супруг ей не принес, подруг или знакомых, с которыми она бы могла побеседовать, у девушки здесь не было, а могла ли она выйти на прогулку по окружавшему дворец прекрасному саду, она не знала. Таким вот образом прошло еще два дня и, по подсчетам девушки, наступило воскресение. С раннего утра она слышала во дворце шум и оживление. Отважившись высунуться за дверь, она увидела дам и рыцарей-фейри, одетых в охотничьи костюмы. Пробегали мимо слуги, а во дворе слышался лай собак и ржание лошадей. Через некоторое время к ней явился Доран и сообщил девушке, что сегодня госпожа и весь ее двор уезжает на охоту. — Мы никогда не берем смертных с собой, — холодно ответил он в ответ на просьбу девушки позволить сопровождать себя, — Так что ты останешься тут. Можешь прогуляться по саду, госпожа дозволяет. Или пойди в библиотеку. Или займись вышиванием — я пришлю тебе все нужное со служанками. — Разве господин мой не боится оставить меня одну? Кто защитит бедную деву, если вас нет рядом? — Кого же тебе тут бояться? Никто против меня не пойдет и мою добычу отнимать не посмеет. Госпожа меня любит. Ну вот разве что Томаса любит она сильней. Да только он ни на одну женщину, бессмертную или смертную, кроме нашей Повелительницы, никогда не смотрел. Он, как у смертных заведено, только одну способен любить вечно. Так что оставайся и жди меня — я преподнесу тебе могучего белого оленя как свой свадебный дар и объявлю всем о нашей свадьбе. Дрогнуло у Линетт сердце от его слов, но она собрала волю в кулак и любезно и нежно простилась с Дораном, сетуя, что оставляет он ее. Однако в сердце ее тоска по дому и дорогим людям нисколько не утихла. Вот так, в сердечном сокрушении, вышла девушка в сад. Цвели в том саду прекрасные цветы, пахнущие будто свежий, только что из ульев, мёд, а деревья беспрестанно роняли на землю розовые и белые цветочные лепестки. Зрели на ветвях золотые плоды и падали в траву, а на ветвях вырастали новые. Сладостное птичье пение наполняло мир ликующей радостью. Совсем неожиданно кто-то из-за ее спины молвил: — И ныне, и присно, и до конца времен тут будут деревья осыпать землю лепестками, ибо Файорие — страна вечной весны, вечной юности, где нет ни голода, ни смерти, ни болезней, ни старости. Счастливы те, кто живет в ней, не узнают они ни печали, ни гнева, ни страха, ни боли. Подняв глаза, Линетт увидела, что меж деревьев идет ей навстречу рыжеволосый менестрель, ведя в поводу двух могучих боевых коней белой масти, каких она никогда прежде не видала. Эти кони были просто горами! Тем более дивно, как кротко шли они за своим хозяином. — Гляди: вот расцвел цветок, вот завязался плод, вот налился соком… Вот я его и сорву, — с этими словами, выпустив поводья, Томас сорвал с ветки одного из деревьев золотой плод, какого Линетт не видела прежде и не знала, как и назвать его, потом, торопливо оглянувшись, перекрестил, подул на него и ей протянул, — Вот, можешь съесть без страха: Божие слово сняло с него чары, которые делают пленником фейри. Ну, бери, не бойся. Я не враг тебе и зла не желаю. Линетт приняла плод. Хоть и страшно было, но откусила — очень уж проголодалась. Оказалось, и вправду — не забыла ни свой дом, ни своих родных-любимых, не тянет ее нисколько в Файорие с немилым фейри остаться. Не соврал Томас. — Вот так, — продолжает тот тем временем, — знай же, что если перекрестить еду, то ее можно съесть: еду эту фейри у людей крадут или из людского мира продукты и зерно добывают. Молоко, сыр, хлеб и фрукты можно есть таким способом. А вот мясо и вино — колдовские, здешние, их не трогай, против них я не знаю средства, чтоб снять чары, хотя живу здесь очень, очень давно. — А вы — тоже пленник? — осмелилась спросить Линетт. Томас рассмеялся, поймал своих коней и пошел вперед, сделав ей знак следовать за собой. — Разве только пленник любви, — наконец, ответил он, — Меня не похитили, сам я упросил Госпожу Титанию позволить мне жить при дворе, с нею. Жил семь лет здесь, потом в смертный мир вернулся, жил там. Но без моей Госпожи я не был счастлив, я люблю ее и люблю Файорие — и вот однажды я вернулся назад, теперь уже навсегда. — Выходит, вы — господин этих мест? Так отпус…! — Тс-с, тише, — прошептал Томас, закрывая ей рот рукой, — Нельзя об этом говорить. Узнают, что хочешь сбежать — в темницы под землей бросят. А могут и силой напоить вином, тогда уже не уйдешь никогда. Что до твоего вопроса — нет, Господин этих мест и супруг Госпожи совсем не я. Но Господин не любит наш Весенний двор и не живет здесь. А что до твоих слов… Тяжело уйти из холмов. Нужен ключ, чтобы холм открылся и нужен конь, чтобы пересечь Пограничную реку. Мне нужно время, чтобы придумать, как раздобыть коня и ключ. — Скажите, сэр Томас, а эти вот чудесные кони не пронесут меня через реку и холмы в мир людей? Они похожи на обычных коней, но при этом от них чувствуется нечто нездешнее. — Кони самые обычные, — ответствовал Том, — Хотя нужны для великой цели. Им предначертано нести на спинах воинов короля Артура, когда позовёт его рог на великий бой. Я же покупаю для него белых коней, таков мой обет. Смогли бы они пронести тебя через реку крови?.. Да, ты права: смогли бы! Хватит им и смелости, и силы, и ветра в ногах. Не угнаться за лошадьми Артура эльфийский коням! Только вот что: сумеешь ли в седле усидеть? Это не крестьянские клячи и не верховые лошади, тренировали их для жестоких битв, они шуток не терпят и неумеху скинут под свои же копыта, там и затопчут. — Отец мой был конюшим у лорда — а я с детства при нём, знаю как лошадь чистить и как ковать, и как расчесать, и чем накормить, и как правильно оседлать, и верхом на любой лошади усидеть могу. — Необычная ты девушка, — задумчиво ответил Томас, — Но реку пересечь — пол дела. Холм-то ещё открыть требуется. А для того нужен волшебный ключ. Есть он лишь у фейри, мне его не добыть никак: не посмею у Госпожи красть, ты прости. Но у твоего похитителя, Дорана, ключ есть. Попробуй же у него украсть. Вернётся он с охоты — тогда и попытайся. Я же с конём тебя в саду буду ждать, где мы увиделись сегодня. И тогда уж, коли добудешь ключ — не медли, по дороге скачи вперёд, а увидишь трещину в холме — кинь в неё ключ и скачи во весь опор к любому храму или другому какому святому месту, чтоб фейри не нагнали тебя. Но всегда при себе носи железо и креста не снимай: не оставят тебя фейри в покое за побег. Однако когда осветит церковь божия твой брак — тогда оставит тебя Доран навек в покое. — Спасибо тебе, добрый Томас! Всё исполню! — Постарайся, славная Линетт, помогай тебе Христос и его Пресвятая Мать! Линетт сделала, как Томас советовал: как явился с охоты Доран, так фейри во главе с Королевой устроили пир, главным же украшением стола был огромный самец-олень с рогами из чистого золота. — Посвящаю я эту добычу прекрасной Линетт! Отныне перед Ее Величеством и вами всеми она будет моею женой. Ничего не сказала ему на это девушка, но подумала, что Господь ведь знает, чья она невеста на самом деле, а значит, простит ей, что пришлось чужой женой против воли стать. А после отправилась Линетт с мужем нежеланным в его покои. Не был с ней муж-фейри груб, да какая ж радость — ложе с нелюбимым делить?.. Едва уснул Доран, как Линетт, утерев быстро слёзы, оделась и из брошенной мужем-фейри одежды ключ и стащила. Билось сердце от страха в кровь о рёбра, когда она, стараясь вести себя будто ни в чём ни бывало, отвечая на поздравления дам-фейри и улыбаясь, прошла в сад и тайной тропой добралась до тех деревьев, у которых Томаса повстречала. — Садись в седло и скачи, что есть сил, храни тебя господь! — И вас Он не оставит своей милостью. Спасибо вам за всё, добрый Томас! Ветер бешеного свистел в ушах Линетт, а сердце словно из горла норовили выскочить — несся вскачь огромный белый конь — а прознааший о её побеге Доран и его свита на черных эльфийских конях гнались вослед. Вот миновала она реку — по брюхо в крови шагал конь, но ему, боевому, заклятия река не была преградой. Увидела Линетт врата — трещину в земляной стене — и кинула в неё ключ, раскрывающий путь из земель Фейри в мир людей. И только проскочила она в него, как захлопнулись холмы, а она осталась на земле пешая, ибо и волшебный артуров белый конь в мире людей исчез. Линетт в страхе побежала вперёд, к родимой деревенской церкви. А там — надо же! — собрались и мать ее, и отец, и сестры с братьями, и подруги. А больше всего радости ей милого своего жениха увидеть! Обняли они ее, целуют, из рук не выпускают: семь месяцев минуло, как она без вести пропала. Выплакали они все глаза, думая, что утонула Линетт в озере. Через месяц Линетт обвенчалась со своим милым. Как советовал Томас, креста не снимала и год и один день ветку омелы и брошь железную носила. Рассказала она о том, что с нею приключилось, и как добрый менестрель Томас её спас и помог от Народа Холмов сбежать. Радовались её подружки, семья да муж: хороший человек Томас, награди его боже! А и сама же Линетт — храбрая сердцем и умница большая оказалась. Не трогали ее с тех пор фейри: поняли, что не тягаться им с отважной ирландской девушкой! Вот и вся история о том, как Линетт из Холмов освободилась.