звездная девочка

Отец одевает её в платья. Дорогие, даже чересчур дорогие, — Элевен гуглила названия фирм вечерами, когда отец, будучи на важных ужинах, оставлял её один на один с гувернантками, заставлял в пустом от любви доме отворачиваться на постели к стенкам и сдерживать очередной порыв слез. Чтоб никто не услышал. Чтоб никто не узнал, что она на самом деле слабая. Платья кажутся лишней кожей. Она их ненавидит, в порыве чувств часто рвет эти тысячи долларов на лоскутки, рыдая в гардеробной, кидаясь в отца безнадежными — бесполезными — «ненавижу», а после вытирая подтеки туши и вновь улыбаясь в камеры. Её отец, должно быть, не понимает, что у любви Элевен цена совсем другая. Если его её любовь вообще заботит. Папарацци зовут её звездной девочкой. Звездной до-чень-кой. А Элевен лишь улыбку на это поярче натягивает и будто бы чуть краснеет — отрепетировано на театральных курсах сотни, тысячи раз, пока отец, наконец, не одобрил. А после, наконец, пустил на красную дорожку рядом с собой, будто это было то самое, о чем Элевен мечтала всю свою жизнь. Это, а не его любовь просто за то, что она есть, а не за то, какая она. Она учится в частной школе для богатеньких, где друзей, которые за тебя и спиной, и сердцем, и жизнью, не найти, зато тех, кто обсудит последние звездные сплетни, — тысячи. Элевен улыбается одноклассникам, так же отрепетировано краснея, Элевен садится за первый попавшийся стол каждый день, потому что её зовут везде и всегда. Элевен знает, что она лучшая среди них, знает, что они на самом деле говорят о ней за спиной. И все равно каждую из этих стерв в щеку на прощание целует, прежде чем ехать домой, а затем ногтями в ладони впивается, пытаясь сдержаться от очередного срыва. Элевен знает, что они её ненавидят. Ненавидят её за бесчисленное количество платьев от Паоло Себастиана, ненавидят за первые полосы и статус всеобщей любимицы. За знакомства с первой леди страны, ужины с первыми красавицами Голливуда, за каждый взгляд и каждое действие. За весь день она не говорит никому ни слова. А следующим днем Элевен — опять — ломает. Она запирается в своей комнате с самого утра, отец стучится, но после оставляет её одну, потому что, на самом деле, ему на нее плевать. У него ведь большие дела, большие деньги, важные люди. Элевен помнит, как он запер её маму в психушке, а после заставлял ту раз за разом проходить медицинские обследования, потому что ему было глубоко плевать, что шизофрения — не то, что можно так просто излечить. Вслед за матерью он хотел послать на медицинские обследования и Элевен, потому что шизофрения передается по наследству, моя девочка, мы же не хотим, чтобы с тобой что-то случилось, и ты перестала быть наследницей корпорации, да? Но та в ответ на такую заботу лишь хмыкнула, допила свой бокал с виноградным соком и рассмеялась ему в лицо. Он так же «заботливо» сообщал всем изданиям, что его жена отдыхает от цивилизации в провинциях Франции и вернется, когда будет к этому готова. Ага. Её отец не понимает, насколько Элевен одиноко. Раньше, когда мама ещё была в порядке, она часто её успокаивала. Она рассказывала сказки про космическую девочку, сошедшую с Луны, она гладила её по голове и позволяла Элевен засыпать на диване в гостиной. Она укрывала её пледом и после говорила лишь полушепотом. Отец тогда не был так холоден, он не пытался превратить Элевен в девочку с обложек. Элевен, однако, сомневается, что тогда он любил её едва ли больше, чем сейчас. Она смотрит на вдоль и поперек изученные стены, коридоры и ненавидит этот дом больше, чем ненавидит фотосессии для изданий вроде Вога, больше, чем косые взгляды однокурсниц, больше, чем что угодно, кроме отца. В этом доме её мать сошла с ума. Элевен думает, что это и не удивительно, потому что тут атмосфера, давящая своей роскошью и идеализмом. Будто они королевская чета, а не чертовы бизнесмены. Она включает лэптоп и проверяет свою почту, там пусто, она вздыхает и читает статьи про Достоевского и Гюго, пропуская ужин. Она знает, что у них сегодня гости. Она знает, что должна надеть одно из своих платьев от Рами Кади, распустить волосы и ярко улыбаться всем, смеяться над шутками папиных друзей и приветственно кивать их дочкам и сыночкам. Вместо этого она лежит в своей шелковой пижаме от черт-его-знает-какого дизайнера и врубает в наушниках astrid s на полную. И смеется, когда ей на телефон вновь и вновь звонит отец. Она спускается вниз только после полуночи, когда у них уже никого, понятное дело, нет, ест малиновый чизкейк из холодильника и пишет в банк, прося завести на свое имя очередной счет. Отец спускается вниз около часа ночи, все ещё в костюме и с пачкой бумаг в руках. Он смотрит на неё, кажется, разочарованным взглядом, поджимает губы, хмурит брови, но ничего не говорит, лишь подходит ближе и пытается её приобнять. — Я всегда здесь для тебя, ты же это знаешь, да? Элевен закрывает вкладку банка раньше, чем он успевает что-либо увидеть, чистит историю поиска, его прикосновений избегает и говорит: — Не смей. Имея в виду «не смей трогать меня или делать вид, что тебе не все равно». Отец вздыхает и уходит к себе в спальню, целуя её в затылок. Утром она переводит на новый счет понемногу с каждой из своих карточек. На всякий случай. А затем настраивает еженедельный автоперевод, чтобы отец не заметил пропаж, а у нее был резерв на случай чего. Днем она отвечает знакомым в твиттере, занимается испанским с гувернанткой и пьет зеленый чай. А вечером встречает её. У Макс Мэйфилд затасканный скейт, комбинезон уж точно не фирменный, и её кедам далеко не первый год, Элевен уверена. Встреть она Макс как-то по-другому, Элевен бы её, скорее всего, и не заметила бы, не обратила бы внимания. Внимание обращают на таких, как Элевен, от вида которых замираешь и забываешь дышать. Или же на чудиков, но для них это не совсем хорошо, Элевен знает. Но Макс слишком выделяется в виде из окна. У Макс ярко-рыжие волосы, а ещё цепляющий взгляд и улыбка. Элевен чувствует острое желание коснуться горящих щек этой девочки-девушки и едва вспоминает, как правильно дышать. Элевен даже не знает, как Макс оказалась здесь, настолько невписываемая в дорогой пейзаж их местности. Земля в их районе стоит за миллион, а Макс селится рядом, в доме через дорогу. И Элевен видит её выходящей из машины одного из друзей-бизнесменов отца, а потому сразу же гуглит его имя. И тогда она и узнает имя девочки-солнца. Дочка его невесты. Макс. И имя-то совсем не женственное, но у Элевен будто царапины на сердце заживают, стоит вслух его произнести, а улыбка расцветает сама собой. Она надевает свой прогулочный комбинезон от Гуччи и выходит на улицу, едва успевая схватить солнцезащитные очки со столика в прихожей. И тогда она знакомится с Макс. У Макс теплая ладонь и заразительный смех, глаза, горящие счастьем, а ещё разбитые в кровь костяшки и колени, а Элевен никогда и не думала, что прекрасные девочки могут выглядеть и вот так. Элевен кажется, что она влюбляется. Она зовет Макс к себе. Та катается на скейте по коридорам её дома, и горничная смотрит совсем неодобрительно, но ни слова, конечно же, не говорит. У Макс клево развеваются волосы, решимость во всем, а ещё веснушки. Элевен думает, что они почти как звезды, Макс ловит её долгий взгляд и приподнимает брови. Элевен, совсем не наигранно на этот раз, краснеет, заставляя Макс лишь улыбаться. Макс приходит к ней каждый день. Болтает о видеоиграх, обещая как-нибудь притащить к ней приставку и научить играть в мортал комбат, тупом сводном брате и морщится при виде чужой гардеробной, а, тем более, дурацкой шелковой пижамы. На следующий день она притаскивает фисташковое мороженое с шоколадным печеньем и толстовку из H&M, которая стоит, кажется, дешевле тридцати долларов, но для Элевен она дороже всех чертовых платьев от отца вместе взятых. Элевен натягивает толстовку сразу же, поверх блузки от Эндрю Джи-Эна и в ответ лишь благодарно улыбается, впервые счастливо за многие-многие месяцы. И Макс лишь глаза в ответ закатывает и продолжает рассказывать о своей жизни до переезда и свадьбы мамы, и её даже не особо парит тот факт, что Элевен редко что-то говорит в ответ. — Я не привыкла говорить, — меня научили молчать, имеет Элевен под этим в виду, Макс лишь пожимает плечами, мол, понимаю, не парься, и они смотрят фильмы девяностых весь день, приостанавливаясь лишь на обед. Они общаются почти каждый день. На ужасно дорогих благотворительных вечерах её спасают лишь сообщения Макс. Та шлет дурацкие смайлики, стикеры и шутки, добавляет клишированное «хохо» в конце переписок и любит фиолетовые сердечки. Элевен вспоминает, что такое улыбаться, вновь. Макс дарит ей прозвище спустя неделю знакомства — Эль — и Элевен кажется, что внутри все сводит от этой внезапной легкости. Макс сбегает из дома ночами, чтобы встретить Элевен после чересчур выматывающих вечеров, и отец Элевен смотрит на них странно, но все же молчит, уходя к себе в кабинет. Элевен открывается Макс нараспашку. Та учит её кататься на скейте — Элевен разбивает коленки впервые в жизни, но ей почти не больно, потому что она чувствует себя по-настоящему живой. Элевен объясняет Макс, когда какую вилку и нож использовать, потому что на свадьбе её родителей будут большие шишки, и опозориться там нельзя. Каждое расставание поджигает внутри огни тоски, все вновь становится слишком серым и блеклым, и Элевен знает, что она думает о Макс слишком часто, чтобы быть просто друзьями. Макс сбегает со свадьбы около девяти, возвращается домой и плетется к Эль прямо в дурацком платье, без капли стыда скидывая то на пол в комнате девушки, и Элевен кажется, что она никогда и не знала, как правильно дышать, потому что дышать ровно, а уж тем более, не краснеть, у нее не получается. — Все в порядке? — спрашивает Макс, включая на колонках Джеймса Янга, и у Эль едва получается кивать. — Ага. Да, — она наливает себе воды, стараясь не разглядывать кружевной бра Макс, и зачем-то добавляет опять: — Абсолютно. Макс улыбается так ярко, будто пытается её ослепить. Или убить. Они засыпают под «habits of my heart» на одной постели, и, хоть Элевен спит с пижаме, почти не касаясь голой кожи прекрасной девочки, когда та утром уходит к себе, отец смотрит на нее долгим пронзительным взглядом, от которого всегда хочется сбежать, а следом он говорит, что не одобряет всего этого, и Элевен чувствует себя грязной от его взглядов и слов. Она рыдает в подушку больше часа, пока соль на щеках не высыхает, а легкие не начинают слишком сильно болеть. Она не отвечает на сообщения Макс, и когда та приходит, просит себе немного времени. — Ты в порядке, звездная девочка? — это прозвище. Когда Эль впервые увидела, как она забита в телефоне у Макс, её щеки горели адским пламенем, а в сердце невыносимо тепло жгло. Это не имело ничего общего со славой Элевен. В этом прозвище были лишь истории о космосе и созвездиях, из которых их жизнь состоит. Они обе знают, что Эль далеко не в порядке. — Я буду, — все равно обещает она. И утром она приходит к Макс. У той футболка с Микки Маусом, кот, большой и чересчур пушистый, и мама, целующая девочку в щеку (ком в горле у Элевен от этого вида растет по новой, но она сглатывает его), и овсянка на завтрак. — Эль, — приветствует её Макс, и то, как произносит её имя, греет что-то внутри. Ливень бьет по окнам совершенно неожиданно, но у Макс дома нет горничных и гувернанток, зато есть горячий шоколад и сотни несказанных слов. Макс рассказывает ей о космосе и о том, что вселенная бесконечна. О совершенных числах и золотом сечении, о чертовых Достоевском и Гюго, и ни слова про чеки, счета в ресторанах и стоимость платьев, и сердце Эль бесконечно болит от любви к Макс Мэйфилд. И в какой-то момент они смотрят друг другу в глаза долго, слишком долго, и это совсем не похоже на шутку, а вот на пытку — да, и поэтому Эль говорит: — Пожалуйста. И тогда Макс целует её. У Макс губы на вкус — звездная пыль, и разбитое сердце Эль, которое отчего-то больше не болит (или, по крайней мере, не так сильно), только бьется куда быстрее обычного, будто вновь научилось по-настоящему чувствовать (и любить). Ресницы у Макс дрожат, а губы блестят и сияют улыбкой. Макс одним взглядом говорит ей это чертово «наконец-то», и Элевен, смеясь, прячется в изгибе шеи той. И одним чертовым прекрасным взглядом Макс сжигает её прошлое дотла. Сдувает карточный домик мнимой идеальности. Вечером отец вновь пытается её обнять, но Элевен — вновь — избегает его прикосновений. — Когда мне будет восемнадцать, я отсюда уйду. И ты не посмеешь мне помешать, — улыбается Эль. — А иначе — я расскажу всему миру о том, как на самом деле мамочка отдыхает во Франции. Шах и мат. Элевен знает, что сегодня это не она, кто остался в дураках. (Вечером к ней приходит Макс, и у той ладонь теплая-теплая, а смех невыносимый. Элевен хочется спросить, какое у них будущее, но Макс её без слов понимает, подмигивает и говорит: — Доверься мне, ладно? И зовет её на свидание в дурацкий Макдональдс. И именно в этот момент Элевен понимает, что от переполняющего её счастья ей впервые хочется рыдать.)