дословно

      Привычна и понятна ситуация, когда мальчик и девочка нравятся друг другу: чаще всего пацаненок небольно дергает девочку за косички и всячески вертится перед ней, привлекая внимание, а она в свою очередь мило краснеет и делает вид, что тот ей ни капельки не интересен, но в удачный момент все же хватает любимого хулигана за ручку или робко чмокает в щеку; но вот что делать, если влюблены два мальчика, ответить сложно. Неужели придется до посинения отвешивать друг другу щелбаны и выкручивать «крапивку»?       Конечно же нет. Если хотя бы один из участников процесса имеет светлую голову на плечах и способен признать нарастающее между ними напряжение, то можно рассчитывать на откровенную беседу и скорый благополучный исход. Это если.       Антон четко осознает изменения в своем отношении к Арсению; Антон также не приверженец насилия, но он и сказать-то ни черта не может, поэтому они забуксовали на точке «не понимаю, что между нами происходит, но не подаю вида». Шастун никогда не чувствовал себя скованно в общении с кем-либо, включая представительниц противоположного пола и людей, чей возраст и статус значительно превышал его собственный. Он вел себя открыто и с Поповым. До недавнего времени.       Последние пару недель Антон тщательно выискивает в мимике, жестах — во всем Арсении признаки того, что воронежец здесь не единственный неудачник, по уши вляпавшийся в старого друга. Только вдумайтесь, как хреново звучит.       Беда в том, что Шастун эти самые признаки очень скоро находит, но разговора не случается ни через день, ни через два, ни через десять. Сложно подобрать правильные слова, когда бурлящее внутри тебя нечто еще не приобрело конкретной формы, а в богатом на извращения родном языке не существует подходящего термина. Потому Антон выжидает, составляя в голове черновики своей пламенной речи, уничтожая бо́льшую часть несвязной сумбурщины в лучших традициях первой школьной влюбленности и откладывая в стол то немногое, что выдерживает критерии отбора. Арс как первое пиво в двенадцать.       Он горчит и вызывает смешанные ощущения, когда пробуешь впервые, но потом ты обязательно повторишь опыт, дабы разобраться: нравится тебе или нет. Естественно нравится, по-другому и быть не может. Арс как популярная песня, прилипшая одновременно к языку и к стенке черепа.       Поначалу ты отрицаешь ее исключительность и говоришь, мол, она ни капли не особенная, а потом отчего-то ревнуешь к каждому слушателю и хочешь, чтобы никто кроме тебя ее не упоминал, не слушал, не пел. Шастун ничегошеньки не смыслит в прекрасном, но Попов — отдельная тема, отдельный вид искусства. Попов — ожившая мраморная скульптура, которую высекли с усердием, вкладывая душу. Попов — безразмерное вычурное стихотворение, которое цепляет с первых строк. Попов — шальная мелодия, разлетающаяся по огромной театральной зале. Сам Попов об этом наверняка не знает, а Антон ни за что ему не расскажет.

***

      Тем не менее, каким бы Шастун ни был профаном в подборе слов, они-то из него рвутся сами собой. В один из вечеров, когда полный состав команды импровизаторов вместе с чуть менее многочисленными организаторами в лице Шеминова с Фроловой собираются в пабе, Антон впервые выпускает ситуацию из-под контроля. Собравшиеся неспешно потягивают напитки, и по мере опустения их бокалов возрастное ограничение рассказываемых историй возрастает, а уместность комментариев слушателей, напротив, идет на спад. Благо шума и смеха в воздухе тоже прибавляется, ведь когда Арсений заканчивает свой экспрессивный монолог о сегодняшней без спроса облапавшей его поклоннице, Шастун, замок с чьего рта расплавился под воздействием алкоголя, тихо заключает:       — Просто ты охуенный.       — А? Ты что-то сказал?       — Нет, ничего. Тебе послышалось.       Сердце Антона делает незапланированную остановку, а сам он малодушно молится, чтобы Матвиенко, который сидит буквально у него под боком, внезапно оглох на правое ухо. Но тот, похоже, на слух не жалуется и вопросительно смотрит на парня. Еще пара секунд и «смотрит» перейдет в стадию «пялится», поэтому Шастун незаметно для остальных вступает в телепатический диалог с приятелем, прося не задавать вопросов или хотя бы отложить их на неопределенный срок. Сережа хороший друг и после короткой мысленной перепалки соглашается, так же мо́лча.       Возможно, как-нибудь наедине с Поповым у Антона и был шанс развить тему Арсеньевой охуенности и плавно перейти к чистосердечному признанию, вот только это даже не близко к тому, как он хотел все устроить, а резкий нецензурный эпитет не передает и доли испытываемого Шастуном восхищения. Он решает повременить и подготовить почву: лучше присматривается к мужчине, просчитывает с какой стороны подступиться, чаще смотрит прямо в глаза и продлевает привычные прикосновения, не встречая сопротивления или осуждения. Уже неплохо, хотя с Попова станется банально не замечать незначительных перемен. Арс как мокрота, которую Антон никак не может выхаркать.       И что-то ему подсказывает, что это не лучшая вариация надписи на валентинке. Молодому человеку мешает его неудобная влюбленность, он запинается об нее, как о рюкзак в прихожей, не может оттереться от нее, как от масла после поедания блинов руками. Шастун прикидывает, что будет в теории, если пойти простым путем и вместо признания разорвать все контакты с Поповым, заодно уйдя с любимой работы и соврав про резкую смену жизненных приоритетов. Он приходит к выводу: Арс как кусочек зуба, отколовшегося, пока ты ел.       Он хрустит между целых зубов как щебень, и ты пытаешься тут же избавиться от него, но вместе с тем опечален его потерей. Ведь это как-никак частичка тебя. Возникают мысли сохранить обломок до похода к стоматологу и там попросить доктора вернуть его на место. Антон усмехается от очевидной патовости ситуации и морально подготавливается к неизбежному.

***

      Наиболее подходящий случай выпадает, когда на гастролях Шастун оказывается с Поповым один на один в курилке. Знак свыше, по-другому и не назовешь. Шанс, выпадающий чуть чаще чем никогда, потому что почти все в их компании курят, а у большинства курильщиков хорошо развит стадный инстинкт.       Они стоят, перекидываясь фразами, прерываясь на затяжки, и оба курят сигареты Антона, потому что собственные у Арсения кончились. Тот, как заведенный, в течение четверти часа нарезал круги по гримерке, пока Шастун не одернул его и не спросил в чем дело, а затем милосердно предложил поделиться.       — Слушай, можно у тебя еще одну стрельнуть? — осторожно интересуется Попов, скорбно вжимая бычок, выкуренный до самого фильтра, в пепельницу.       — Конечно, — Антон подцепляет из кармана и протягивает ему пачку. Пока коллега выбирает, которая из одинаковых сижек ему приглянулась больше, он необдуманно роняет: — Можешь еще сердечко мое взять, не мелочись.       Яркие зенки сначала замирают, а потом медленно поднимаются на шутника. Арсений будто не уверен, стоит ли ему улыбаться, поэтому уголки его губ и глаз дергаются, что смахивает как минимум на защемленные нервы, как максимум — на микроинсульт.       — Чего? — подает голос он.       — Ничего.       — В смысле «ничего»? Какого хрена, Шаст? Скажешь, мне опять послышалось?       Антон силится понять: Арсений раздражен от того, что Шастун сказал, или от того, что Шастун сказал это так некстати? Любой из вариантов предполагает его незамедлительный ответ, над которым Антон усиленно размышляет. Он недальновидно отметает заезженное «просто ты мне нравишься» и не столь заезженное, но такое же непривлекательное «я веду себя как даун, потому что двадцать четыре на семь думаю о том, как тебе признаться», а на замену им лезут лишь крепкие выражения да пошлятина. Арс как алкоголь — придает чувство легкости, подбивает на требующие смелости поступки и заряжает расслабленностью в стрессовых ситуациях, но от него непременно заболит голова, если переберешь. Антон же, следуя простой логике, беспросветная пьянь.        Эта метафора на данный момент, пожалуй, самая нейтральная и доступная для объяснения объекту своего помешательства — открой рот да произнеси; но на фоне моря других, куда более красочных, она слишком простенькая. Антон не хочет, чтобы сложилось ложное впечатление, будто он не старался. Шастун усерднее роет вглубь своего сознания, но там, увы, неожиданных гениальных идей не генерируется. Импровизатор уже готов дать заднюю и нелепо отшутиться, когда его спасает Шеминов, наполовину просовывающийся в дверь.       — Ребят, — зовет он, — готовность десять минут, шли бы вы за кулисы — мне спокойнее будет.       Антона просить дважды не приходится, он тут же тушит окурок и вылетает из задымленного помещения, чудом не разбивая плечом нос Стаса. Двое недоумевающих мужчин смотрят ему вслед. Один из них, неловко переступив с ноги на ногу, движется в сторону сцены, а второй как-то на автомате поджигает последнюю сигарету, которую он случайно смял в пальцах, и пробует проанализировать произошедшее.

***

      На второй неудаче, граничащей с позором, Антон признает, что надо, черт возьми, написать текст, заучить его и артистично, с выражением прочесть, как на детсадовском утреннике. Или хотя бы самому понять, чего он хочет добиться в итоге. Ответ находится, когда в ленту его инстаграма влетает фотография Попова, где тот лежит на лакированных досках с одичалой улыбкой на раскрасневшемся лице. Потный и, мать его, растрепанный кусок идеальности на очередной тренировке по танцам. Зараза.       В выходной день Шастун в своей квартире один-одинешенек, и на это у него самого есть две разнящиеся точки зрения: с одной стороны он волен творить что вздумается, с другой — то, что ему вздумалось, уже ни в какие ворота, такое творить решительно нельзя. Воспринимать друга в романтическом ключе — куда ни шло, но передергивать на его снимки — явный перебор, гребаная черта, за которой Антон лишится права смотреть тому в глаза без зазрения совести.       Но в мыслях-то можно, верно? Это же не считается? Это компромисс. Арса хочется сверху и снизу, сбоку, спереди и сзади, лицом к лицу, за спиной, кверху ногами, крест-накрест, сидя, стоя, лежа, на весу и в гребаной невесомости. Это определенно что-то новенькое.       Шастун выстанывает особо изощренные ругательства сквозь сжатые зубы, укладывая ногу на ногу и морщась от дискомфорта с примесью неловкости. Дожили, стыдится своего стояка. Дальше только обожествлять предмет своего воздыхания, смущенно трепетать ресничками и кусать губки, боясь быть отвергнутым. Нет, погодите-ка…       Антон готов закинуться энергетиками и посоревноваться в изобретательности с автором камасутры, а потом, когда силы и воображение иссякнут, завернуться в Попова, как в плед, обложиться им со всех сторон и лежать так до следующего захода. Если при каком-то невообразимом стечении обстоятельств они окажутся в одной постели, Шастун клянется самому себе выжать из ситуации все возможное и не выпускать Арсения оттуда неделю, заранее окружив себя бутылками с водой, чтобы не свалиться от обезвоживания.       Телефон глухо ударяется о борт дивана, а его владелец срывается в ванную. Душ. Ледяной, сука, душ, пока не отпадет желание не то что трахаться, а жить. Внутри Антона маленький, но мощный кипятильник, и парень на грани перегрева. Зацикленность на Арсении изо дня в день только набирает обороты, а Шастун разве что не воет. Кажется, он вероятнее похитит и запрет Попова в каком-нибудь заброшенном подвале, чем поделится своими чувствами. Поехавшая жадина. К вечеру воскресенья Арса уже хочется впихивать в себя по кусочкам, в сыром виде, чтобы не перебивать вкус. Его надо расфасовать по пакетикам, сложить в морозилку и доставать, когда совсем прижмет. Это нездоро́во.

***

      Стук в дверь арендованной Арсением совместно с Матвиенко двушки в двенадцатом часу ночи звучит как огромная ошибка, но до Антона это доходит постфактум. Решительность в него вселяет то, что чем бы ни закончилась их встреча, за ним останется возможность обеспечить себе убийственное похмелье, ведь с завтрашнего дня у актерского состава шоу заслуженный месячный отпуск. С утра Попов сядет на поезд и укатит в свой ненаглядный Питер, а значит, не будет напряженной атмосферы на съемках или выступлениях. Ее не будет ближайший месяц, по крайней мере.       Арсений встречает Шастуна с таким видом, будто тот — опоздавший курьер, будто Попов если не знал, то предчувствовал интуитивно его приход. С ровным «проходи» он отступает в сторону, пропуская туго соображающего Антона в прихожую, и прикрывает дверь.       — Серый дома? — сипит Антон.       — Нет. Сказал, что я ему все равно с утра спать не дам со своими сборами, вот и ускакал кутить. Обещал вернуться как раз к моим проводам, — с подстебом повествует Попов, подперев задницей комод. — Со своей же хаты свинтил, чтобы не спать всю ночь, лишь бы не вставать рано. Железная логика, да?       Оба дружно прыскают от абсурдности действий общего друга, и Арсений выразительно кивает на ботинки гостя, мол, не топчи мне тут, а тот перенимает его невозмутимость и, разувшись, ждет дальнейших указаний. Жестом Попов указывает на кухню, где горит тусклый желтый свет, уступает коллеге дорогу в узком коридоре и сам идет следом. Они молча сидят за столом и пьют налитый Арсением крепкий чай с коньяком, который нужен сейчас, чтобы заполнить трещинки и пробелы, образовавшиеся в некогда свободном общении. Антон в свою порцию бухает еще и половину сахарницы, превращая напиток в невозможную приторную бурду, и выпивает эту дрянь залпом. У всех свои трюки для борьбы с волнением.       — Ты скажешь уже что-нибудь? — устало вздыхает Попов, выразительно поглядывая на настенные часы и звонко ударяя ложкой о бортики кружки. Это точно какой-то психологический прием, потому что не может простой звук так раздражать. Арс как чарующий баритон радиоведущего, сообщающий о конце света. И тут добавить даже нечего.       — Нет, — с заминкой отвечают ему. — В пизду такие разговоры, Арс…       — На кой черт ты тогда приперся? На халявный коньячок заскочил?       — Нет, послушай, я… Аргх, блять! Короче, пойдем потрахаемся.       — Не смешно.       — Я и не шучу. Я целый месяц пытался выжать из себя какие-то слова, чтобы описать, что ты для меня значишь, чтобы как-то передать… все это, не знаю. Удивительно, как у меня из ушей пар не идет еще, потому что мозг уже сварился к хуям, — сокрушенно выдыхает он, пока собеседник не поведя бровью выслушивает несвязную тираду. — У меня ладони зудят, когда ты близко. Хочу трогать тебя, что пиздец.       — Так не подходи ко мне. Или иди потрогай себя в ванной, остудись, я подожду, — припечатывает Арсений таким невозмутимым тоном, словно предлагает логичное решение пустяковой проблемы.       Антон, в принципе, не удивлен. Любой адекватный человек так отреагирует, скажи ему подобное. Будем честны, чуть более адекватные люди под аккомпанемент хлесткой ругани пропишут ему разок-другой в и без того перекошенный нос и придадут чем-нибудь тяжелым ускорения в направлении выхода. И все же какая-то часть Антона наивно надеялась, что Попов не попадает в категорию адекватных. Шастун успевает подняться с нагретого места, намереваясь закрыть тему и отступить с чужой территории, когда его хватают за край толстовки и тянут на себя, пристраивая бедрами чуть ли не вплотную к полуразвернутому на него корпусу.       — Если тебе правда так сложно сказать, то… как насчет показать? — вкрадчиво предлагает Арсений, перехватывая его ошарашенный взгляд, и у парня сейчас не то, что сердце остановится, а одновременно откажут почки, печень и легкие, потому что мозг даст команду на самоуничтожение, не желая терпеть это издевательство. Попов, похоже неверно истолковав отразившееся на подвижном лице возбуждение, немедленно поясняет: — Но учти, что я без сожалений тебя выставлю, если ты просто начнешь раздевать меня. Я буду весьма разочарован, — он делает акцент в конце предложения и склоняет голову к плечу, выдавая легкую заинтересованность. Арс как картонный лист, на котором вот-вот отпечатают послание шрифтом Брайля, чтобы слепой внял немому.       Для удобства Антон опускается на колени, ровняясь с прилипшим к табуретке субъектом эксперимента. Он без стеснения обхватывает ладонями голое левое предплечье и выворачивает его внутренней стороной вверх, чтобы проехаться носом по сгибу локтя, вынуждая Попова легонько дернуться от щекотки. Большие пальцы съезжают ниже, прощупывая сухожилия и вены на напряженном запястье, скребут короткими ногтями против роста волос у основания кисти. У самого узколобого отрицающего романтику скептика язык не повернется назвать творящееся ласками. Это — признание, до жути искреннее и невинное. Невинное до тех пор, пока Шастун не перемещается вверх, прокладывая на коже дорожку загнанного дыхания от плеча к виску, отмечая конечный пункт аккуратным укусом в уголке брови. Жертва нехитрых манипуляций ерзает и порывается разбавить монотонный ход секундной стрелки своим бормотанием, но его потуги грубо пресекаются:       — Ш-ш-ш, — шуршит Антон, невольно хмурясь, — не перебивай. Я не договорил.       Арсений насмешливо хмыкает, но позволяет ему закончить. Шастун не смеет касаться неприкрытого тела губами или языком, боясь распробовать его вкус, потому что иначе не остановится, пока не сравнит между собой все участки кожи по фактуре и чувствительности к своим действиям. Молодой человек обессиленно укладывается щекой на обожаемые сведенные ноги и потирается о мягкую ткань домашних штанов, не заботясь о том, насколько жалко, должно быть, выглядит. Он почти скулит, вдруг ощущая, как не менее обожаемые пальцы вплетаются в его лохмы, так уместно, как ленточки в косички первоклашки.       И вот теперь Антон готов все похерить и начать вытряхивать Попова из чертовой одежды. Шастун хочет его икры, зажатые в своих подмышках, хочет его лодыжки впритирку к своим ушам, хочет его наверняка шершавые ступни на своих ключицах. Сорваться ему не дает рука, сгребающая в кулак пряди на загривке и оттягивающая назад, вынуждая возобновить зрительный контакт. Арс — подозреваемый, обвиненный в геноциде, а Антон — хладнокровный судмедэксперт, и выжмет из него все, что сможет, чтобы доказать его причастность: кровь, пот, слюну, сперму, отпечатки пальцев, слепки зубов и образец голоса.       — Почему нельзя было просто сказать по-человечески? — говорит Попов сразу с теплотой и укором, словно родитель, отчитывающий напортачившего ребенка. — Смотри, ты мне нравишься.       — Это не «ты мне нравишься», Арс, и даже не «я тебя люблю», — он кривится от произнесенного, словно хлебнул мерзкого рыбьего жира, и поясняет: — Я не знаю, как сказать это. Поэтому хватит меня насиловать, дай наконец свой ответ. У меня от ебучего саспенса уже белье с носками выжимать можно.       По Арсению нереально понять: то ли он всерьез проводит анализ увиденного, услышанного и прочувствованного за вечер, взвешивая аргументы «за» и «против», то ли сочиняет безболезненный отказ с обязательным пунктом про «пойми, я не хочу терять нашу потрясающую дружбу». Однако, одно Шастун улавливает безошибочно: этот мистер загадочная недосказанность едва удерживает подрагивающие уголки губ от преждевременного взлета и испытывает садистское наслаждение, впитывая застывшую в комнате ауру нервозности. Ну что за великолепный мудак.       — Я терпеть не могу говорить очевидные вещи, — прерывая паузу длинной в семь смертных жизней, сообщает Попов, — поэтому дам тебе подсказку, а дальше ты как-нибудь сам. Договорились? — вопрос явно риторический, потому что последний его слог в упор выстреливает в нижнюю губу Антона.       Тот даже глаз прикрыть не успевает, когда мягкое касание, которое и неискушенный девственник не счел бы за поцелуй, обрывается. Он взволнован, возмущен и заворожен видом выразительных морщинок у нижних век, оповещающих о несдержанном веселье мужчины. Шастун выпадает из о́торопи и невнятно блеет, ужасаясь собственным воспроизводимым звукам, градирующимся от старой курящей овцы до районного синяка:       — То есть..?       — То есть харе тормозить, Антон. Марш умываться и в кровать, а я пока принесу второй комплект белья. Сегодня ты ночуешь здесь, а с утра едешь провожать меня на поезд. Потом берешь в кассах билет на ближайшую дату, пакуешь в чемодан все самое необходимое и дуешь в Питер, андерстенд?       — Андерстенд, — безвольным эхом повторяет Шастун, обескураженный резкими поворотами жизни, которую берет под управление человек без водительских прав и какого-либо чувства самосохранения, но пассажир лишь счастливо улыбается и пристегивается покрепче.       Пусть Антон и хранит в секрете все те непередаваемые образы, что захламили его разум — Арс его, даже молчащего, поймет дословно.