somewhere for this, death and guns

if it makes you less sad, I will die by your hand

Есть дни, когда он не может встать с постели, могила из апатии и натюрморта потолочных балок. Есть ночи, наполненные кошмарами, настолько яркими, что можно в них поверить, проживать вновь и вновь повторяющиеся до тошноты кадры. Ньют закрывает глаза и видит себя, вздутые вены на руках и посеревшая кожа, вспухающая розовыми, болезненными язвами, грязь и чужая, засохшая кровь, въевшаяся до основания, до самых костей. Мерзкий привкус гнили во рту и вязкая слюна, разъедающая десны. Удушающий, липкий запах гари и разложения. Он не помнит слов, которые говорил, лишь взгляд Томаса — внимательный, живой, короткая борьба на земле и холод пистолетного дула, приставленного ко лбу. (убей меня) Каждая фраза — как мольба, угроза, он думает, возненавидь меня, он думает, я уничтожу всё между нами, чтобы тебе было проще. Каждым острым словом, каждым обвинением. Пальцы почти не дрожат, когда Томас вынимает пистолет из его ладони с пугающей, ломкой осторожностью. (прошу, Томми, пожалуйста) В его кошмарах, Томас спускает курок — ошмётки мозгов и сгустки тёмной, заражённой крови разлетаются по земле, безукоризненная картина трагичного финала. Ты становишься одним из имён в списке погибших, в списке тех, чью смерть Томас берет на себя. (либо ты меня, либо я тебя) В его кошмарах, Ньют смыкает руки на его шее и душит, и Томас мог бы запросто оттолкнуть, он все ещё сильнее, несмотря на лихорадочное безумие вируса, пляшущее внутри Ньюта. Томас не сопротивляется, лишь взгляд — немой вопрос и принятие, и это слишком глупо, слишком больно, чтобы смириться. Ньют разжимает пальцы и слепо нашаривает рукоять. Он сам простреливает себе висок. Есть ужасные дни и бесконечные ночи, парализующие объятия тревоги и хаос в мыслях, утро — полупрозрачная полоса светлого сквозь толщу грязи. Ньют не чувствует себя живым, двигаясь по инерции — идеальная мимикрия, он старается быть полезным, отстраивая поселение и помогая на кухне, мышцы ноют от усталости, и боль раздирает голень на куски. Он хромает сильнее обычного. Вина — змея, обвивающая грудную клетку и сдавливающая рёбра в единую кость. Ты не можешь перестать мысленно возвращаться в тот день, и набатом слов, я должен был умереть там. Ньют сжимает пальцами виски, будто пытаясь проломить. Вокруг слишком много зеленого, неправдоподобно-насыщенного, выскребающего глазные яблоки. Он разговаривает с людьми, перекидывается шутками с Минхо и вздёргивает подбородок, выверенный фасад избитого, все в порядке. Это ложь. Он изменился, отвратительно и бесповоротно, будто вирус превратил его личность в обрубки, и теперь ты пытаешься вспомнить, кем был прежде. Иногда Ньюту кажется, будто он все ещё болен. Томас боится прикасаться к нему, каждая фраза — взвешенная, обдуманная словесная конструкция, он держится так, будто Ньют — статуэтка из остроты стекла, которая может рассыпаться от любого неосторожного движения. Томас избегает его, и это ранит сильнее, чем любой свинец, ночами дробящий череп. Он задыхается своим одиночеством. Есть ночи, когда крик застревает в горле, Ньют просыпается от прохладного прикосновения ладони ко лбу. Он трет глаза и В реальности — Томас вырубил его точным ударом в челюсть. В реальности была верёвка, врезавшаяся в запястья и лодыжки до обнаженного мяса, фургон и крики, время, в котором не различались день и ночь, безумие, пламенем опалявшее рассудок, и карие глаза совсем близко. Неразборчивые слова грохотом и ярость. Когда Ньют вынырнул, в локтевой сгиб была воткнута игла с вакциной. Он истерически рассмеялся. выхватывает неясную фигуру в темноте, выходящую из комнаты. Ньют поднимается и идёт за ней. Поселение погружено в сон, и ветер легко качает ветви деревьев, шурша листьями. Ньют садится рядом с Томасом у костра, как в Лабиринте, как на пустоши, давно-давно, и вздыхает. Он говорит: — Ты избегаешь меня. Томас напряжённо вскидывает голову. — Неправда. — Неужели? Он ерошит короткие волосы на затылке неловким, нервным жестом — деталь, которая осталась в воспоминаниях Ньюта с той первой ночи Томаса в Глэйде. — Думал, ты ненавидишь меня, после произошедшего. Я нарушил обещание. Не выполнил твою просьбу. Ньют говорит: — Это не так. Среди агонии изломанных, чужеродных мыслей, он чувствовал — ярость; неверие; боль. Но у него не получилось возненавидеть Томаса. — Почему ты не выстрелил? — спрашивает Ньют отстранённо, разрушая молчание. — Не смог, — Томас ведёт плечом, и голос — упрямый и тихий. Его надежда и успокаивающие слова, крепкий удар и непоколебимая уверенность, что вакцину смогут получить из крови иммуна. Они не смотрят друг на друга, пламя оттеняет лица. Ньют говорит: — Слабак. Томас едва слышно фыркает. — А ты бы застрелил меня? Ньют невольно обхватывает себя руками. Он думал об этом, бесконечными ночами, о безжизненном теле на земле, изломанной позе и немигающем взгляде. О тяжести пистолета в дрожащей руке. Ньют говорит: — Если бы не мог спасти. Ньют говорит: — Спасибо. Потому что Томас не послушал его. Потому что Томас оказался прав. Потому что Томас. Ему кажется, будто лёгкие заполнены пеплом. Он слышит шорох и чувствует, как на плечи опускается куртка. Он знает, что Томаса тоже мучают кошмары. Чак и его, Ньюта, безумный взгляд, предсмертный хрип Терезы и отчаянно протянутая рука из-под каменного завала. Незнакомые люди, которые умерли за них, за их нынешнюю спокойную жизнь. Они молчат. Томас накрывает его ладонь своей и слегка сжимает. Взгляды пересекаются, и Ньют неуверенно улыбается. Он переворачивает кисть и переплетает их пальцы. Он смотрит, карие глаза слишком близко и отсветы огня, куртка приятно давит на плечи, и Томас склоняет голову. — Я мог бы поцеловать тебя. — Тогда чего ты ждешь? Томас касается его губ неуверенно, почти целомудренно, и это лучшее, что случалось с Ньютом за последние месяцы, ладонью по щеке. Он обнимает его за шею, крепко и чуть отчаянно. В воздухе — лишь потрескивание костра, и ночная тень отступает. Ньют прижимается лбом ко лбу Томаса и закрывает глаза. Он чувствует тёплые, надежные прикосновения, и выдыхает. — Мы — катастрофа. Томас ничего не отвечает, лишь снова целует более настойчиво. — Скоро начнёт светать. Завтра длинный день. Ньют кивает и поднимается. — Останешься со мной? Томас кивает. Есть терпимые дни и жуткие ночи. Ньют выдергивает Томаса из сна, когда тот начинает кричать, перехватывает его руки и мысленно считает до десяти. Он отпускает его, когда паника в чужих глазах сменяется узнаванием. — Прости, что разбудил. — Ерунда. Томас обводит пальцами шрамы от уродливых струпьев на коже Ньюта. Они неидеальны. Они нуждаются друг в друге. Есть хорошие дни и спокойные ночи.