Kjedelig Mandager

      Торд Ларссон - блестящий ученик старших классов Лондонской школы. Сегодня он совершил три убийства, ранил девять человек и поднял на уши практически всю Англию.

***

      Сделав ещё один глоток обжигающего виски, норвежец поставил бутылку на пол около окна, где и сидел. Тяжело выдохнув и облокотившись о стену, тот дернул уголками губ и издал тихий смешок. Ему было смешно. Весело наблюдать за тем, как дети, только что шедшие со своими друзьями и увлеченно разговаривая о каких-то мелочах, внезапно падали на землю с застывшим ужасом на тупорылых мордах, а их маленькие приятели истошно орали от страха, посмотрев лишь на одну его бешеную улыбку. Такое уж у него было развлечение.

Ему было весело. На то были весомые причины.

      Он выбирал жертв особенно трепетно. Они должны были быть похожи на них. С веснушками, растрепанными волосами, в куртках особых цветов. И всё это должно было сочетаться. Девочка с гитарой, мальчик в фиолетовой куртке и слегка полноватое существо неопределенного пола с железной банкой газировки в руке. Все они так сильно его раздражали.       Отец подарил ему винтовку на шестнадцатилетие. Хорошим дополнением стала коробочка с более чем пятьюстами патронами. Он всегда любил истории о насилии (которые, к слову, заканчивались плачевно) оружии и прочем. Ещё с детства. Родители сочли это ненормальным только тогда, когда маленький мальчик с довольной улыбкой бегал по дому за испуганной собакой, держа в одной руке большой кухонный нож.       После того случая с признанием Томасу и его отказом, он пытался покончить с собой, благо его спасли. Просто он не понимал, и не понимает до сих пор, почему ему дали звонкую пощечину после этого? Резко обозвали пидором, послав далеко и надолго. Он не виноват в том, что чувствует. Разве нет?       Ларссон отвлекся. Раздался голос судьи. Он спросил только одно: "зачем?" Нужно было что-то ответить, хотя бы из вежливости. Ведь он просидел все разбирательство даже не шевельнувшись толком. Даже не реагируя на выкрики пострадавших. Думай, Торд, думай. — Я просто начал стрелять, вот и всё, — подняв голову и немного улыбнувшись промолвил он, — Я сделал это так: смеха ради. Мне было нечего делать, мне было скучно.       В тот момент, когда его уже заметили и взрослые, Ларссону не было страшно. Он просто ранил одного из них, потом второго, третьего. Второй сдох в больнице, упс. Но ему нравилось смотреть из окна на то, как его бьет предсмертная судорога, как его ещё живого увозила на машине скорая.       По средствам тактического отступления, (всё ещё не страх) Торд смог забаррикадировать все двери и окна в доме до приезда полиции и отца-алкаша, который даже не соизволил придти на его суд. Ну и пожалуйста, этот мудак никогда не был нужен ему. Он никогда не интересовался его жизнью. Им приходилось общаться лишь в те моменты, когда старший Ларссон в порыве поддатости или кричал на мать, или заряжал по башке Торду бутылкой от самого дешманского пива.       — Кого вы хотели застрелить? — снова спросил судья, словно это было ему интересно. Хотя, кто знает, может и так?       — Мне нравились синие, зеленые и фиолетовые куртки. — ответил тогда Ларссон, но на сей раз не стал даже шевелиться. Внезапно он почувствовал страх. Впервые за длительный период. Теперь это чувство казалось таким необычным.       Ему не хотелось думать.       — Не подходите! Не смейте подходить! — очередная паническая атака: по щекам стекали маленькие дорожки слез, в дрожащих руках заряженная винтовка, палец на курке. Глаза остервенело бегали по улице по лицам копов, их машинам. — Я снова буду стрелять, если вы не отойдете! — закричал он, предупредительно выстрелив в воздух, и моментально перезарядив ружье. — Уходите!       Все потом вспоминали о нем: одноклассники говорили, что за неделю до этого случая, он чувствовал себя довольно паршиво. Срывался на других, после частенько извиняясь за этого. В конце концов сказал, что хочет сделать нечто большое. Чтобы его показали по телевизору. Чтобы все узнали о нем. Чтобы все запомнили.       В какой-то момент он заснул. Это было после того, как он зажался в угол ванной наверху и проплакал там около получаса. Он и сам не знал, почему плачет. От обиды? Жалости? Чувства вины? Понимания того, что его скоро поймают?       — Почему?! — со стороны скамьи пострадавших раздался отчаянный рёв. Ларссон снова поднял голову, пытаясь найти источник звука. Им оказалась плачущая женщина, в упор пялившаяся на него. Он дернул уголками губ, улыбаясь.       Он больше не мог так. Прошло уже более семи часов с тех пор, как он заперся дома, и, наконец, очнулся ото сна. Аккуратно одернув занавеску в своей комнате, тот посмотрел в окно: на улице все ещё дежурили полицейские, дом окружили. Где-то он заметил несколько знакомых фигур. Зеленый, фиолетовый, но нет синего. Насчет последнего было неудивительно. Он ненавидел его. Даже до того случая, он все ещё ненавидел. Даже когда тот сдох, Ларссон уверен, на том свете его ненавидят.       Прошагав к своей постели и достав из черного рюкзака с нашивками пачку с сигаретами и зажигалку, тот проделал нужные действия с двумя предметами и поджег яд, вдыхая в себя клубы дыма, и так же не спеша их выдыхая. В один момент он понял, что это конец. Ему больше незачем скрываться в стенах своего же дома, ведь там на улице его уже ждут.       Аккуратно отпирая дверь, Ларссон медленно открыл её, и с безмятежной улыбкой на лице спокойно вышел из здания. На него сразу же были направлены пистолеты, а после и приказ поднять руки и лечь на землю. Его скрутили и повели к машине. Только сейчас он заметил, как прекрасен сегодняшний закат.

— Потому что понедельники такие скучные.