Стены

Сальери решительно не понимает, зачем Моцарт заявляется к нему домой почти каждый день, без приглашения и какого-либо особого повода. Он просто влетает в его квартиру так же, как влетел однажды в его жизнь, в вихре своих ярких камзолов разбрасывая нотные листы по комнате и что-то то ли говоря, то ли напевая. С ним не поймёшь. Когда Сальери, сосредоточенность на работе которого разлетается стремительнее аккуратных партитур, не выдерживает и спрашивает Моцарта, какого чёрта ему, собственно, нужно, тот пожимает плечами, отрываясь то ли от дирижирования невидимым оркестром, то ли от танца под музыку в своей голове (опять же, кто его разберет?), и отвечает, что так ему думается легче. Сальери мрачен, как грозовая туча, он раздражён этим ответом ещё больше и считает, что думает Моцарт вообще очень мало. Головой, во всяком случае. Моцарт быстро отбрасывает «герр» в обращении, оставляя певучее, выверенное по слогам и как-то особенно музыкально звучащее в его исполнении «Сальери». Даже из фамилии моей он как будто делает отрывок новой оперы, с досадой думает маэстро, а у Вольфганга, в порыве странной фамильярности, уже вырывается тёплое «Антонио», и думает он в этот момент не иначе как о жарком итальянском солнце. Сальери хмурится сильнее, чем затянутое непроницаемыми тучами венское небо и Розенберг на премьерах австрийца, и бросает в ответ на это холодное и подчёркнуто вежливое «герр Моцарт». «Тони» случайно проскальзывает в его монологе, и Сальери хочется его задушить, честное слово. Он ненавидит сокращенные имена как явление, своё — в особенности, и, когда он пытается без применения физической силы объяснить это Моцарту, тот вроде бы смущается и согласно кивает. Сальери потом думает, как привычно он это сокращение оборонил. Не называет же он его так в своих мыслях. Бред. (Не думает же он о нём, в самом деле). «Маэстро» говорит он со странной заминкой, и Сальери удивлён. Ему казалось, что Моцарту дела нет до мнения других о его музыке, но вот он стоит у него за спиной с папкой, в которую сложено его новое произведение, и обращение — единственное, что он произнёс, как вошёл, — дрожит, как натянутая струна на только что настроенной скрипке, и Сальери медлит, прежде чем взять и открыть протянутые ему бумаги. Моцарт явно пытался привести черновики в божеский вид, переписав их без клякс и исправлений. Что ж, хорошая попытка, хотя она и провалилась. Сальери так и подмывает сказать, что это чернильное месиво он разбирать не будет, но решает всё же не отказываться. Хотя бы из любопытства. Моцарт не умеет сидеть на месте. Он должен постоянно куда-то идти, бежать, танцевать, прыгать, размахивать руками, качать головой, отстукивать себе ритм ногой и кружиться. Создавая божественную музыку, он являет собой воплощение первозданного хаоса. У Сальери от него рябит в глазах. Он приходит на его репетицию и вместо того, чтобы вслушиваться, пытается понять, от чего у него болит голова: от того ли, что он работал почти всю ночь или что камзол сумасшедшего цвета проносится перед ним на не менее сумасшедшей скорости. Короче говоря, Сальери считает, что Моцарт бестактен и неразумен как в выборе нарядов, так и в манере поведения. Без него же всё приобретает оттенок затхлости, хочется открыть окно, чтобы проветрить помещение и, может быть, выпрыгнуть в него. Это уж как пойдёт. Ярких пятен в обществе предостаточно, но они такие вялые, переползающие от одного кружка к другому, как сонные мухи, и негромко переговаривающиеся, пытаясь оживить свою речь однообразными смешками, что даже пестрота нарядов не скрывает этой медлительности. Сальери скучно. Устало потирая виски, он ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы Моцарт уходил из его дома. Он только хочет, чтобы он сел и замолчал, о чём Сальери и просит, называя его по фамилии, но гения, руководящего невидимыми музыкантами, это не отвлекает. «Вольфганг» приходит почти случайно, и это казалось бы Сальери нарушением установленных им самим границ, если бы (они существовали для Моцарта) он не проводил у него дома треть своего времени. К тому же он сам для него давно просто Антонио. «Вольфганг, сядьте» звучит строго, и добавленное «пожалуйста» мало его смягчает. Моцарт садится, отчего-то настороженный, и настукивает мелодию на подлокотнике кресла, но надолго его не хватает. Его взгляд проходит по комнате так же быстро, как он сам только что, и останавливается на лице Сальери. Тот не успевает понять, как Моцарт оказывается рядом, а тот уже надавливает большим пальцем на его скулу, стирая неосторожное чернильное пятно. Прежде чем он успевает что-то сказать, Моцарт уже снова сидит в своём кресле и стучит по подлокотнику. Сальери предпочитает думать, что это просто очередная вольность, которые Моцарт позволяет себе со всеми. Он приучает себя говорить «Вольфганг». У Моцарта, не видящего никаких границ, «Антонио» выходит просто, а Сальери с каждым произнесением его имени как будто снимает с себя вросшие в кожу доспехи и преодолевает выстроенные вокруг себя стены. Каждый звук этого имени дрожит, как лопнувшая струна, бьющая по не убранным вовремя пальцам. Сальери пытается объяснить себе, зачем ему это нужно, почему бы просто не выгнать Моцарта, в то время как он делает совершенно обратное? Ответа он не знает. Он снова приносит ему ноты и волнуется, что странно. Сальери соглашается сыграть их прямо сейчас, увлекается музыкой, и вдруг на третьей странице его руки, не попадая на нужный аккорд, падают всем весом на клавиатуру, вытягивая пронзительный крик из инструмента. На строке в центре страницы вместо разбросанных по нотному стану пятнышек звуков написано крупными буквами «я тебя люблю». Сальери оборачивается на кресло, но Моцарт уже исчез. А надпись - нет. Сальери ловит его в коридоре через пару дней и спрашивает без предисловия: «Что это значит?» «Что значит?» Моцарт улыбается, выражая этим все доступные ему эмоции, от несвойственной ему робости до радости. «Не притворяйтесь». «Это значит, - вздыхает Моцарт, - что я тебя люблю». Сальери молча уходит. Всё валится из рук. Сальери пытается работать, ходить по светскием приемам и делать всё, что делал до этого. Но он не может заставить себя подойти к роялю и убрать раскрытые на злосчастной странице партитуры, спрятать протянувшееся от первой до пятой линейки размашистое признание. Оно начинает смешиваться с окружающими его нотами, и Сальери видятся в небрежных окончаниях букв, вырвавшихся за пределы строки, косые хвостики четвертей и острые вершины восьмых. Сальери качает головой и проводит рукой по глазам. Нужно поговорить с Моцартом, только не очень понятно, о чём. Смотрящее на него признание требует от Сальери подумать о вещах, к которым он ещё не готов. Предполагать, что всё может быть как раньше, глупо. Моцарт слишком искреннен и открыт и не сможет притворяться, что ничего не произошло. А смог бы Сальери? И зачем ему только было так всё усложнять? Или наоборот? Но в конце концов маэстро приходит к выводу, что сломанные вокруг себя стены он восстановить не в силах, и решает идти до конца. «Амадей» раздаётся в пустом коридоре и звучит слишком отчаянно. Уходя негромким эхом в светлый потолок, оно заодно одним ударом рушит ещё одну стену вокруг Сальери. У Моцарта на губах усталая, но искренняя, почти счастливая полуулыбка, он ждёт, что последует за этим. А Сальери так и не придумал, что сказать. Он просто стоит перед ним с вывернутой наизнанку душой, и добавить к этому нечего. «Возвращайтесь, — говорит он наконец. — Без вас очень пусто». Это не признание. Даже не близко. Но это большее, что Сальери может пока что дать. И Моцарт улыбается чуть радостнее. Сальери привыкает и смиряется с тем, что Моцарт репетирует у него дома за весь оркестр и постоянно забывает по углам клочки бумаги с отрывками новых, без сомнения гениальных, произведений, и чувствует, что его заметает этими обрывками. Моцарт смотрит на него с восторгом, делает комплименты, флиртует самым наглым образом без малейшего стеснения и даже умудряется затянуть в свой танец. «Вы не в себе», — качает головой Сальери, вкладывая ладонь в протянутую руку. Всё равно работа сегодня не шла. Что они танцуют, известно только Моцарту и Богу. И то Сальери не уверен насчёт последнего. То, что первые секунд тридцать было похоже на вальс, теряет свой ритм, и маэстро сосредотачивается на том, чтобы не упасть и не слишком при этом опираться на руку Моцарта. Сальери чувствует одновременно раздражение и нежность. «Не заглядывайте мне через плечо», — резко говорит он, непроизвольно стараясь закрыть собой ноты. Попытка установить личные границы запоздала эдак на год, но Моцарт слушается, отстраняясь. Творчество Сальери он уважает больше его самого. Потом, правда, снова стремится заглянуть в ноты, и маэстро раздражённо дёргает плечом. Моцарта — слишком много, а что-то с этим делать уже поздно. Не уйдёт ведь. Посредине цепочки стремительных шестнадцатых к Сальери приходят слова, чтобы выразить его состояние. «Я тебя ненавижу, потому что я тебя люблю», — внезапное «ты» ломает больше собственно признания. Сальери ждёт, что Моцарт уйдёт после этого, но он останавливается у него за спиной, кладёт руки на плечи и легко целует в шею. У Моцарта горячее дыхание, а Сальери не любил поцелуев в шею. До этого момента. Сальери позволяет чужим эмоциям захлестнуть себя. Или уже своим. Честно, он не понимает. Он просто внезапно оказывается слишком живым, и, когда ничего его больше не сдерживает, он чувствует слишком, беспредельно сильно. Он прижимается к Моцарту, держит его руки, называет его всеми его именами, которые вспоминаются первыми. Он теряется в нём, захлёбывается, растворяется, заслушивается его движениями; он пытался этого всеми силами избежать, но оказывается чересчур близко, а Моцарт, лёжа в его объятьях, непривычно серьёзен и говорит о любви счастливо, но без шутовского налёта салонного флирта, и Сальери только мечтает, чтобы он сделал это раньше. Во сне Вольфганг выглядит спокойным, почти грустным, настолько, что нельзя удержаться и не поцеловать подрагивающие ресницы. Сальери не отказывается от своих слов, но ему кажется, что он чуть-чуть, самую малость, склоняется ко второй части своего признания.