Мальчик-маятник

      Потолок вздувался отошедшей штукатуркой, выпуклыми червями трещин, что сыпали на пол белесый осадок. Подвал пропах сыростью, влажной склизкой плесенью и горечью дыма, пропитавшего каждый сантиметр. Валявшийся в углу помещения матрас с небрежно накинутым на него одеялом выглядел как бледно-серая дыра в бетонном холодном полу. Под матрасом лежали аккуратно сложенные в полиэтиленовые пакеты пачки сигарет. Какие-то наполнены лишь на половину, какие-то были еще не тронуты. Тонкие пальцы, с трещинками на грубых подушечках и запекшейся корочкой крови на сбитых костяшках, ловко достают из недавно выуженной пачки Camel сигарету. Трясущиеся руки подносят ее к растрескавшимся губам и чиркают зажигалкой с красивым монохромным узором в виде обвивающегося вокруг плюща.       Ричи трет саднящее колено и думает, что не следовало так быстро бежать, если не способен видеть дальше собственного носа из-за отвратительных потоков слабости из глаз. Он ненавидит себя каждый раз, когда теряет над собой контроль, каждый раз, как в последний жестоко себя наказывает. Но это никогда не помогает. Ричи думает, что стоит прекратить гоняться за тем, кто не будет принадлежать ему полностью, но аргументов не хватает и он вновь не верит самой разумной идее, что родилась в его гудящей от недосыпа голове.        Эдди путает пальцы в чужих черных волосах, от которых пахнет прогорклым ароматом первой невзаимности и все больше теряет связь с реальностью. На губах играет глупая кукольная улыбка и она совсем некстати здесь и сейчас. Такая улыбка бывает у юных особ, не одаренных умом, что хотят быстрее разменяться и забыться. Стереть из памяти всякие мерзости вроде учебы, строгих родителей и грубых ярлыков.       Шлюха. Так бы он мог себя назвать, но не в силах. Потому что признаться страшно и стыдно, потому что тоже хочет быстрее сбежать. Вот только ни мама, ни школа тут не при чем, иначе все было бы слишком просто, и эта мысль вбивается в череп ржавым гвоздем.        Пустой и влажный взгляд гладит гуляющие под едва ли не просвечивающейся белой кожей желваки. На напряженной шее пульсирует тонкой синеватой змейкой вена и Каспбрак тянется пальцами свободной руки ее огладить, но вовремя одергивает ее. Подобный жест похож на укол надеждой внутримышечно, а этого им обоим совсем не нужно. Это было бы уместно, будь у Эдди хоть капля нежности к Тозиеру, хотя бы грамм. Но все попытки отыскать ее успехом увенчаться не смогли.        Ричи курит и чувствует, как в горле снова застревают осколки тысячи раздробленных бритв, будто специально для него крошили и засыпали поглубже в глотку через воронку. Парень борется с желанием разрыдаться и убрать подальше теплые руки. Потому что это, блять, больно. Ричи скалится, вспоминая, как эти нежные мальчишеские пальчики ловко расстегивали ремень на его джинсах. Как обхватывали его шею, пока милый и такой пьяный Каспбрак сидел у него, Тозиера, на коленях. У них это регулярная процедура — Эдс напивается, потому что любит Билла, но тот его нет. А потом приползает к тому, кто любит, обдавая запахом перегорелой водки, рыдая в любезно подставленное плечо. И Ричи перестает улыбаться, от мысли, что ему и ползти-то некуда. Он сам по себе, воет тут раненным волком, пытаясь отвлечься на счет злосчастных трещин на потолке. Наверное, таких просто нельзя любить. Таких угловатых, резких и острых на язык мальчиков. Таких, которым вместо признания всей жизни легче издеваться и стебать. Таких вот неуместных, во всех смыслах этого слова.        Где-то в глубине души Ричи искренне жаль Эдди, потому что этому дураку хватило смелости признаться, но не хватило ума заранее подготовиться быть отверженным. Потому что Тозиер знает, как сильно обиты пороги дома Денбро, как много кривых порезов украшают тонкое запястье. И с каждым днем их становится все больше, бритва скользит все глубже, безжалостно разрезая податливую кожу, высвобождая струйки теплой крови. И хоть по их ребристой поверхности безумно приятно скользить языком, ощущая металлический соленый привкус, но страх потери ощутимее. И за это Ричи готов прописать Биллу пару лишних под дых.        Глаза наполняются двумя солеными лужами, окурок падает на пол, искрясь в разные стороны яркими оранжевыми огнями. Тозиер смотрит на свои дрожащие сухие ладони, сжимает их в кулаки и пытается думать о чем-то другом. Например, о том, как было бы неплохо совсем ничего не чувствовать, как было бы неебически круто, если бы алкоголь действительно помогал забыться. Но в голове всплывает лишь лицо Эдди с распустившимися бутонами дикой розы на щеках, стонущего в рукав растянутого свитера, который отдал ему Тозиер. Его взгляд, уязвленный и затравленный, отпечатался где-то в подкорке. И если Ричи был бы чуть менее сдержанным, то на красивом личике расцветали бы еще и голубые ссадины. Но он сдержался, оставив только парочку галактических засосов под ямочкой между ключиц.        Вообще-то любимое занятие Тозиера — запоминать каждую деталь их с Каспбраком ебли, чтобы на утро прокручивать это в голове и страдать еще больше. Потому что в этот момент Эдди был вовсе не с ним, не на этом сыром матрасе, а где-то совсем далеко. В параллельной вселенной, в стране, где его Билл был действительно его. Где они ходят с ним есть мороженое в тенистый парк, а после долго и сладко целуются. И в этой стране нет места балаболу Ричи, он был удален за ненадобностью без возможности обратного восстановления.        Отсутствующий взгляд так сильно выводит из себя, и так хочется наконец поставить точку в этих больных недоотношениях и послать все к чертям. Оторвать старый пластырь от гниющей раны резко и быстро, надеясь, что все заживет быстрее, чем никогда. Но отзывчивое податливое тело сбивает с толку, заставляя лишь сильнее и резче двигаться, сильно сжимая худые молочные бедра и скулить в такт толчкам.        Из марева воспоминаний Ричи выдергивает влажное скольжение по шее бархатного языка и того трясет, будто от холода. Он чувствует пару влажных пятен на плече, темной кляксой расползшейся по мягкой ткани и уговаривает себя не поворачиваться. Потому что устал видеть слезы, потому что ему вполне хватает застрявших в горле собственных. Ладошки тепло ныряют под футболку, а Тозиеру кажется, что они залезли ему под кожу и рвут на части все органы, перемешивая в сплошную кровавую кашу. Эдди пытается стянуть одежду, настойчиво задирая ее за края вверх, но ничего не выходит.       — Я устал, Эдс, правда, — он силился придумать в тему шутку, но в голову так ничего и не пришло, и эта фраза показалась до жути жалкой. Такой жалкой, что снова стало стыдно за себя и захотелось убежать.       — И я, — снова осевший голос и снова колкий холодок по спине Тозиера.       Билл по -настоящему глупый, ведь он не знает, что теряет. Он не знает, каким сладким может быть Капсбрак на вкус, как красиво выгибается его спина, как очаровательно он пытается сдерживать стоны. И Тозиер молится ночами, чтоб никто кроме него этого никогда и не увидел, потому что такие моменты действительно божественны. Это то, что он отвоевал для себя, что заставит попасть в ад и вариться в огромном котле с остальными грешниками. Но это, блять, стоит того.        И Тозиер рывком толкает потерявшегося Эдди на матрас и падает сверху, натянуто и хищно улыбаясь в ответ на рассеянную неосознанную улыбку. Каспбрак смотрит почти влюбленно и хватается за угловатые плечи, притягивая ближе к себе. Но, конечно, он смотрит мимо. Конечно, видит перед собой лишь идеальную параллельную вселенную без всякой сердечной боли и раздражающего сигаретного дыма. Эдди вовсе не нравится, когда при нем курят. Отчасти потому что отголоски астмы, которая и правда оказалась не настоящей, все еще находят место быть. На этот случай в кармане Тозиера с собой есть ингалятор, и эта ненужная никому забота делает сложившуюся ситуацию еще острее.       — Нимфомания — самая настоящая болезнь. Ты ведь знаешь об этом, малышка? — губы соприкасаются при разговоре и полузакрытые глаза мутно буравят глаза напротив.       — Это у девушек, дубина. У парней это называется сатириазис, и у меня его нет.       — Очень мило, что ты считаешь себя парнем.       Перегибать палку нельзя, но очень сложно сдерживаться, ведь если невозможно задеть другим образом, то в арсенале остаются только слова. Но Капсбрак не выглядит ни уязвленным, ни хоть каплю задетым. Только морщится, так, как делал раньше, до того как его сломали. И если когда-то это выглядело забавно и грело балаболу сердце, то сейчас каждая эмоция, пробегавшая по милому личику, казалась лишь тенью. Ричи готов поклясться, что ему становилось жутко, когда он видел это. Будто оживший мертвец пытается заново вспомнить, как нужно проявлять человеческие эмоции.       Каспбрак тянет на себя сильнее и целует своими горячечными солеными губами обветренные губы Ричи. Настолько невинно и нежно, что нутро обоих начинает горячо крутить, будто кто-то наматывает внутренности на раскаленные лопасти. Тозиеру кажется, что он слышит, с каким оглушительным хрустом ломается его хребет и от сухой решительности все разорвать не остается и следа. Он снова ластится, снова первым углубляет поцелуй, проскальзывая в приоткрытый бархатный рот, снова хочет быть аккуратным. Маленькие ручонки лязгают защелкой ремня, расстегивают пуговицу, а затем и молнию. Влажная ладонь проскальзывает под грубую ткань, и Ричи тяжело выдыхает, приоткрывая глаза в надежде обнаружить чувственно подрагивающие тоненькие веки с переливами синего, бежевого, желтого. Но натыкается на такой же чужой взгляд. От прежнего прилива нежности не остается и крупицы, он снова злится, и на этот раз всерьез.        Брезгливо отодвигается, и бьет Эдди по бедру, вкладывая в этот жест больше агрессии, чем обычно. До Эдди сразу доходит, что от него хотят и он послушно переворачивается на живот, упирается коленями в чуть поскрипывающий матрас и прогибается в спине, точно как кот. Так, словно ему не привыкать. Да это ведь и действительно является правдой. Тозиер шипит и стягивает с Каспбрака отвратительно светлые штаны, подцепляя их вместе с бельем. Если бы у него была возможность, то Эддичка гонял только в его одежде, потому что тозиеровский свитер сидит на нем безумно хорошо.        Пальцы упираются в торчащие бедренные косточки и руки с силой тянут назад. Ричи катастрофически хочется разразиться триадой о том, кто такой этот прекрасный сладенький Эддичка. О том, что этот прекрасный маменькин сыночек, который всегда возвращается домой к ужину и целует маму на прощание, уже давно не такой уж и чистый. Что Ричи даже не надо тратить время, чтобы растянуть его, что во рту у этого божьего одуванчика чаще бывает тозиеровский член, чем прописанный доктором ингалятор. Но воображаемые тиски, вполне реально стягивающие горло железной хваткой, вечно заставляют его молчать. И парень, стиснув зубы, толкается внутрь, так, чтобы точно сразу выбить из легких Эдди стон. Услада для израненной души, корм для внутреннего садиста, мелодия, которую никогда не услышит проклятый Билл Денбро. Но Эдди, уткнувшись лицом в скомканное одеяло, лишь тихо мычит и изгибается сильнее. Гряда позвонков контрастно выделяется на спине, будто требуя, чтобы их потрогали.        И Ричи снова злится, запускает цепкие паучьи пальцы в мягкие волосы, и тянет на себя, одновременно толкаясь еще глубже. Тело под ним начинает спазматически дрожать, и эта дрожь едва ли не напоминает предсмертную агонию долго мучившегося страдальца. Голова запрокинута далеко и чуть повернута, достаточно, чтобы Ричи мог едва не проглотит язык от увиденного. Так Эдди еще красивее, еще грязнее, еще потрясней. Из приоткрытых розовых губ тонкой струйкой вытекает слюна, капает на матрас и остается влажным пятном, что разрастается как раковая опухоль. В голове Ричи шестеренки сточены до основания, пыльные мысли копошатся мелкими хищными зверьками, стремясь сожрать последний островок самообладания. Но он держится, хватается второй рукой за тонкую нежную шею, сдавливая ее посильнее, в надежде на синяки. Тозиер тянет податливое тело, и запрокинутая голова ударяется о его плечо, руки висят вдоль тела неуправляемыми плетьми, а глаза все такие же рыбьи.       — Посмотри на меня, — шепчет балабол во влажные волосы и думает о том, насколько же те пропитались духом ненавистного ему дома.        В ответ лишь рваный скулеж и повиновение. Ричи не нравится то, что он видит, и сильнее стиснув чужую шею, так, что уже слышны пробивающиеся хрипы, повторяет просьбу. Каспбрак пытается сосредоточить бегающий взгляд, правда пытается. Хочет взглянуть в лицо тому, кому он действительно по-настоящему нужен, в лицо единственной надежде для Эддички, пребывающего на грани. Парень ловит себя на мысли, что злость Ричи идет. Что с ней он по-особенному властно красив и очень хочет об этом доложить. Но вспоминает старую добрую разумную идею, что ложная надежда — не спасательный круг, а кирпич, привязанный к шее утопающего. Каспбраку начинает не хватать воздуха и становится страшно. Умереть от удушения он явно не хотел — слишком часто предоставлялась такая возможность.        Эдди тянется пальцами к стиснутой руке и пытается стянуть ее, оставляя розовые ленточки царапин на грубой коже. Он чувствует, как другая рука хватает его запястья и прижимает к низу живота, надежно фиксируя. Натыкается на острую злую улыбку и глаза расширяются от страха перед этим жестоким лицом. Пелена мечтательной и больной отрешенности спадает, Каспбрак силится выпутаться из каменных объятий, извиваясь змеей. Но телу нравится, когда с ним обращаются подобным образом, тело отзывается как никогда ярко, а мозг буквально разрывается, подавая сигналы об опасности. Напуганный Эдди вторит каждому толчку хриплым стоном, упершись непонимающим взглядом в довольного Тозиера.        Для балабола это маленькая победа, крохотная надежда на выздоровление, новый слабый импульс жизни в усохшей душонке. И он крупицами поглубже отпечатывает увиденное, новые воспоминания о времени, пока Эдс отчасти принадлежит ему. И здесь нет места глупой параллельной вселенной, в которой Билл по утрам целует теплую мальчишескую макушку. Нет ни толики воспаленной пульсирующей надежды на избавление. Тут страх и немой вопрос, застрявший в сдавленном горле, мольба и пошлые стоны с болезненной хрипотцой.        Эдди кончает, так и не прикоснувшись к себе, выгнувшись под противоестественным углом и вымученно всхлипнув. Ричи улыбается во все тридцать два и сильнее давит на подставленную шею, натягивая на себя послушное подрагивающее тельце. Если бы он мог, то смеялся во весь голос, сотрясая заплесневелые стены. Потому что это, блять, уморительно. Тозиер изливается внутрь и отпихивает от себя едва дышавшего мальчика которого безумно любит, и сам опускается рядом на кровать. Грудная клетка рвано вздымается, и глаза снова заполняют слезы, но губы все еще растянуты в жутковатой улыбке.       — А теперь проваливай, Спагетти. Иди к черту, или куда ты там обычно ходишь.       И улыбается, улыбается, улыбается. Осколками разбитого стекла снова блуждает по израненному трещинками потолку в попытке не разрыдаться. Нельзя, ведь это будет уже слишком много откровений для одного дня, слишком много выворачиваний на изнанку. Эдди тянется уткнуться в пропахшие горечью сигаретного дыма волосы, ведь думает, что Тозиер шутит. Потому что он никогда не выставлял его прежде и сейчас тоже не выставит. Каспбрак так сильно нуждается в нем, так хочет быть рядом, в попытке зализать раны, нанесенные чужим безразличием. Но тот отодвигается и толкает локтем Эдди в грудь, отпихивая от себя так, как шпыняют приставшую на улице дворняжку. Поволока, что уже начала опускаться на огромные темные глаза, снова пропадает и Каспбрак хватается ладонью за руку Тозиера. Переплетается с ним пальцами, будто от этого зависит жизнь их обоих, будто этот нелепый жест склеит то разрушенное и утерянное.       — Проваливай, детка, я больше не хочу видеть твои преданные щенячьи глазки, — и снова, черт его дери, брезгливо отнимает руку и укладывает ее под голову, демонстративно уставившись куда-то вверх.       Эдди начинает рыдать, отчаянно не понимает, что происходит. Плачет как потерявшийся в супермаркете ребенок, который не может найти гуляющих меж рядов родителей, еще не обнаруживших его пропажи. Слезы текут по вмиг побледневшим щекам, парень натягивает свои уродливые штаны на прекраснейшие стройные ноги и в душу закрадывается горячая обида. Он смотрит на отвернувшегося к стене Ричи и думает, что тот по-прежнему злобно улыбается, что ему, блять, весело. Хочет пнуть его напоследок перед уходом, но вряд ли у Каспбрака хватило на это сил.        Железная дверь, сурово скрипнув, открывается перед Эдди, затем он злобно и изо всех сил хлопает ею. С потолка осыпается посеревшая от времени и влажности штукатурка, и этот гул остается в комнате эхом еще надолго, отбивая от стен. Ричи дает себе волю, наконец разрешает себе дать слабину, натужно всхлипывая, переходя на жалобный вой, со свистом втягивая в себя воздух. Его колотит и связывает по рукам и ногам бессилие. Хочется снова встать на ноги и побежать за обиженным Эдсом, не жалея ног. Просить прощения, ползать на коленях, умолять воспользоваться им еще раз. Еще хотя бы разочек грациозно и грязно вытереть о тозиеровские надежды ноги. Так, чтобы до одури пошло и безразлично. Но держит себя в руках, удерживая образ смотрящих прямиком на него, расширенных от страха и удовольствия, глаз. На ближайшее время этого точно должно хватить.