То, что осталось от нас

Утро встретило головной болью и теплыми объятиями Конга. Артит попытался выпутаться, но его не отпускали: — Я уйду сегодня, — прошептал Конг. — Не стану больше никого мучить. Ты имеешь право не прощать меня. Все верно, я не должен был лгать. Я должен был все сразу объяснить, а еще должен был заметить раньше, как на самом деле к нам отнеслись родители. Я не должен был приезжать к тебе, не должен был спать с тобой после того, как ушел к другой… не должен был звонить, не должен был пересекаться с тобой в одной курилке, не должен преследовать тебя на работе… Все делал неправильно, все к чертям испортил… ты ведь этого хочешь? Чтобы я оставил тебя в покое? Отпустил? — Раньше мне казалась, что я без тебя сдохну. Но каждое утро после того, как ты снова уходил к ней, я вставал, шел на работу, видел там тебя, понимая, что ты больше не мой и все кончено… Было больно, Конг. Я в жизни столько не курил. Но не смертельно. Вот только горечь осталась. Я не могу не вспоминать, не могу не думать обо всем, что случилось. Я не могу тебя простить, — Артит все же высвобождается из родных рук, садится на кровати, бездумно пялясь в стену. — Это станет пыткой для обоих: ты будешь ходить следом с щенячьим взглядом, я — злиться и срываться на тебе, ты — обижаться на мою стервозность, и так по кругу. Это не то, о чем мы оба когда-то мечтали. Артит встает, открывает шкаф и вынимает оттуда шестеренку Конга, ощущая странное дежавю. Его собственная лежит в другом углу, и впервые хочется выбросить этот блестящий кружок, чтобы не напоминал о том, как было хорошо и тепло раньше. И надо же поверить, что ему, мальчишке-оборванцу, от которого отказался родной отец, а мать променяла на вечно пьяных собутыльников, может так крупно повезти — чтоб любовь на всю жизнь. Эта жизнь вечно дает ему пинка под зад. Привыкнуть пора. И не обольщаться. Как там Винай говорил? Что одному спокойнее? Похоже на то… Шестеренка холодит ладонь, Артит снова садится на кровать и протягивает ее Конгу: — В прошлый раз я не стал спрашивать тебя, почему ты уходишь. В этот раз, наверное, ты тоже не станешь спрашивать. Я не смогу переступить через все это сейчас. А потом, скорее всего, это не будет нужно тебе. Забери ее. Не оставляй… — Но эта вещь твоя. Я не смогу отдать это кому-то еще. Не смогу полюбить кого-то еще, — Конг отводит глаза, понимая, что еще немного, и самым позорным образом разревется. Потому что больно. Теперь он понимает, как это больно — когда ты не сам уходишь, а тебя прогоняют. Бросают. — А может, это и не любовь уже, — усмехается Артит. — Четыре года, романтика, запретный плод, привычка… Может, и страдания эти дурацкие — просто привычка? — Ты сам-то в это веришь? — наверное, никогда еще голос Конга не звучал так обреченно. Теперь он в полной мере осознал, каково это: любимый человек уходит, и этого не исправить. И что самое страшное — он не уходит к кому-то. Он уходит от тебя. Потому что однажды не нашел смелости честно поговорить и хотя бы попытаться как-то решить проблему с семьей. Не стоило тогда терять голову — один разговор с лечащим врачом матери расставил бы все на свои места. Но он был слишком занят враньем любимому человеку вместо этого… Господи, почему так больно-то?! — Поверю. Я, знаешь ли, умею убеждать себя, что из любого пиздеца есть выход. Либо на свет, либо на тот свет, — Артит смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья. — Я на работу. А ты… дело твое, в общем… — Пи… я могу кое о чем попросить? — Опять? Что-то сопливое, типа «будь счастливым»? — И это тоже. Я хочу попросить тебя о другом. Я уйду сегодня, постараюсь не лезть к тебе на работе, я говорил с шефом, перейду в другой отдел в соседнем офисе. Но спустя время позволь мне позвонить тебе? В последний раз. Если это не любовь, а привычка, скажем об этом друг другу честно и поставим точку раз и навсегда. Нам обоим нужно это услышать. Не так, как сейчас, когда ты закурил уже вторую сигарету. Обещаешь, что возьмешь трубку? Артиту ничего не хочется обещать, но он кивает. Когда вечером он вернется с работы, в спальне не будет вещей Конга, как не будет его самого. Странная пустота разливается внутри, и Артит понимает, как сильно он устал за эти месяцы — устал плакать, курить, ждать, обламываться, думать, делать выбор. И теперь все закончилось. Он присаживается на кровать, которая все еще хранит запах Конга и видит на тумбочке записку. Набор цифр и подпись: «Возьми трубку. Ты обещал!» Артит сминает бумажку и кидает в угол, понимая, что все равно запомнил номер. И совершенно не понимает, что теперь делать с этим знанием. Внезапно накатывает все: воспоминания, боль, понимание, что все это в прошлом. И новое дежавю — можно разбрасывать чертежи, не готовить на двоих, можно уже бросить травить легкие дымом, выбросить сигареты с балкона и просто лечь спать, потому что завтра на работу. Но вместо этого Артит достает зажигалку и сигарету, открывает окно, смотрит на вечерние огни и затягивается. Сигаретный дым ненадолго заполняет пустоту и исчезает. *** Месяц, два, три… дни смешались в непонятную серую массу. Артит больше не заигрывает с секретаршей и не звонит Винаю. На работе аврал, и он почти счастлив, когда возвращается домой чуть раньше полуночи. Сегодня повезло особенно, на часах восемь, а он уже в квартире. Скромный ужин, душ, тупое телешоу, неоткрытая пачка сигарет. Кажется, отпускает. Мелодия телефонного звонка въедается в музыку, звучащую в телике, Артит нехотя убирает звук, шепча, что пошлет шефа нахрен — на работу он сегодня больше не вернется. Но все слова замирают на языке, когда он видит на экране номер, не занесенный в список. Вот только Артит и так знает наизусть каждую цифру. — Почему именно сейчас? — шепчет он. В голове трусливо трепыхается мысль не отвечать. «Ты обещал!» — вспоминает он неровные символы на смятом листке и принимает звонок. — Ай’Ун! — на том конце линии вскрикивают недоверчиво, словно уже не надеялись, что он поднимет трубку. — Конг, — констатирует Артит, прижимает телефон плечом к уху и берется за ставшую родной пачку «Кэмэл», срывая пленку и чиркая зажигалкой. — Куришь? — почти ласково спрашивают его. — Почти бросил, — усмехается в ответ, затягиваясь. — И почему же почти? — Ты позвонил, — так просто сказать это. На том конце линии замолкают, чтобы через пару Артитовых затяжек спросить: — Как ты? — Живу. Курю. Работаю сверхурочно. А ты? — Живу. Курю. Работаю сверхурочно в соседнем офисе. И, кажется, больше нечего спрашивать и не о чем говорить. Спросить, нашел ли Конг кого-нибудь? Так этого и знать не хочется. Сказать, что перегорело и все прошло? Наверное, так и нужно сделать. — Артит… помнишь наш уговор? — Да. — Так что. Это привычка? Все в прошлом? — Конг, я… — Погоди, не говори. Мы ведь договорились честно, помнишь? Можно, я первый скажу? Внутри что-то с треском разбивается. — Говори. — Я не могу так больше, любимый мой… — на том конце трубки сдавленно замолчали. «Наверное, это действительно конец. Все, что осталось — глупый разговор, который закончит все это, — подумал Артит. — Больше года. Словно нежизнь». — Можно, я приеду? — прошептал Конг еле слышно вместо логичного прощания. Губы сами прошептали в ответ: — Приезжай… *** Следующие полчаса тянутся подобно вечности. Звонок в дверь разбивает тишину, и Артит вздрагивает, оборачиваясь к двери. Снова звонят, громко, нетерпеливо, и он открывает, говоря лишь одно слово: — Зачем? Его вталкивают в дверь, захлопывая ее с грохотом, за который не будут благодарны соседи, а его самого обнимают так крепко, что из легких выбивает воздух. — Не проходит, пи… — хрипит Конг. — Ничего не проходит. Мы обещали говорить правду. Вот моя правда. Я до последнего, лежа тогда в твоей кровати и обнимая тебя, верил, что буду бороться. Но твои слова утром... Было бы эгоистично давить на тебя, я дал нам время. Но это невыносимо. Не может от привычки так ломать. Люблю тебя. Не смогу поставить точку. Выгони меня к чертям, если для тебя все кончено. Потому что если ты этого не сделаешь, я тебя уже не отпущу. Больше нет, Артит. Конг говорит что-то еще, а Артит впитывает в себя тепло дрожащего мелкой дрожью тела, вдыхает родной запах и в который раз не может сопротивляться. Не Конгу. Себе. Осознает, что в памяти не отложился ни один день, что они провели врозь — все смешалось в какую-то пресную кашу. Все пустое. Без него, без его Луны. Потом они не вспомнят, кто первый начал поцелуй, кто кого потянул в спальню, кто первый начал борьбу с пуговицами на рубашках и брючными ремнями, кто первый коснулся горячей кожи другого? Возможно ли наверстать потерянный год? Нет. Но можно целоваться так, как будто его просто не было. Можно просто не думать ни о чем, растворяясь в любимом человеке… Артита немного отпускает, когда Конг вкладывает в его ладонь небольшой тюбик смазки и снова тянет на себя, предлагая взять все, что способен отдать: тело, душу, любовь… Они не так часто менялись ролями: Конг по натуре был лидером, а Артиту хватало ответственности в повседневной жизни, но сейчас все было немного иначе. Конг задавал тот самый невысказанный вопрос: «Возьмешь? Примешь назад? Простишь?» И Артит тонет в темных глазах, в которых никогда раньше не видел столько неуверенности и слабости. — Как так вышло? — шепчет он. — Как вышло, что мы сломали друг друга? Конг не отвечает. Целует снова. «Не говори. Не думай. Ответь мне!» И Артит поддается. Наверное, их последний секс в отеле был таким же отчаянным. Каждое прикосновение отдается током, каждое объятие на грани. Любовь, отчаяние, страх, тоска, обиды, больше года уверенности, что все кончено — все выплескивается сейчас: в торопливых прикосновениях, дразнящих движениях пальцев, поцелуях-укусах, в осторожном проникновении… И все замирает, пока Артит дает Конгу привыкнуть к себе внутри, сцеловывая капельки-слезинки с длинных ресниц. И срывается, когда Конг притягивает его ближе, сжимая талию бедрами и подаваясь вперед. Они не скажут потом, было ли это быстро или медленно, ласково или грубо, больно или сладко… Все, что запомнится — жар, тепло и чувство собственной целостности, полноты. Чувство, что оба снова могут дышать, когда доходят до предела. Через вечность разрывая объятия и откидываясь на подушки, они молчат. Потому что действительно не знают, о чем говорить. Полтора года назад в другом городе они впервые заснули вместе в общей съемной квартире, почти полгода назад также молчали в гостиничном номере, уверенные, что ничего больше не будет. — Что теперь? — шепчет Конг, нарушая тишину. Он не хочет знать ответ, но они обещали друг другу. — Мы обещали закончить все. Или… начать сначала? — Вот что ты со мной делаешь, 0062? — вздыхает Артит. — Невыносимо с тобой. А без тебя еще хуже. Никак. Я не знаю, что теперь, Конг. Ты вечно переворачиваешь все с ног на голову. — Скажи мне, пи. Это… все это — привычка? — сейчас Конг прежний. Упрямый, готовый бороться, до хрипоты доказывать свою правоту. И не готовый услышать, что его больше не любят. Артит молчит. — Пи? — Хотел бы я, Конг. Хотел бы, чтобы это все было привычкой. Чтобы отпустило, чтобы не свербило внутри. Хотел бы я, чтобы ты перестал мне сниться, хотел бы перестать курить по пачке в день и забыть тебя. Хотел бы оставить нас в прошлом. И кажется, что почти получается. Но ты приходишь, и я не могу. Не могу солгать тебе. Не могу сказать, что мне все равно. Наверное, мы должны поставить точку. — Ты не хочешь, — шепчет Конг. — Ты не можешь меня простить? — Я хочу, Конг. Я хочу забыть этот чертов год и все же побыть эгоистом, как мне советовал один хороший друг. Хочу, чтобы эта пустота изнутри ушла. Конгфоб забыл, когда он улыбался в последний раз. Но сейчас губы сами растянулись в счастливую улыбку. Он тянется к Артиту, обнимает его, чувствуя, как бешено колотится сердце любимого человека: — Мы оба сломаны, ты прав. Но есть то, что осталось от нас прежних. Любовь. Он отстраняется, поднимается с кровати и находит рубашку. Достает что-то, снова ныряет под одеяло и вкладывает в ладонь Артиту вещицу, которую тот узнает из тысячи: — Начнем сначала, пи: ты позаботишься о ней? Артит до боли сжимает острую шестеренку и целует Конга. Они справятся. Вместе справятся. — Знаешь, я ведь не отказываюсь от прежней идеи, — лукаво усмехается Конг, расслабляясь. — Что за глупые идеи? — ворчит Артит. — Сделать тебя своей женой! — 0062! — орет старший, вспоминая интонации времен наставничества. Стук соседей в стену портит момент, а через секунду оба смеются до слез почти истерично. Потом замолкают. А потом Конгфоб осторожно скользит губами по скуле Артита: — Я больше тебя не отпущу. Но и ты не позволяй мне делать глупости. Ты прав, пи. Еще одну такую встряску мы не выдержим. Артит кивает, и Конг, наконец, спрашивает то, что тревожит до сих пор: — Вместе? Артит высвобождается из его рук, идет к шкафу, возвращается с потемневшей от времени шестеренкой и вкладывает ее в ладонь Конгфоба. Все, что осталось. А больше ничего и не нужно.